Страница 21 из 72
Они уходят. Я сижу на асфальте. Они идут: четверо, шестеро, почти весь класс. За два года меня впервые позвали не «посидеть с краю», а на обед, где все вместе.
Потом я встаю и иду в медпункт сам, потому что объяснять никому не хочу, а врач всё равно увидит.
По дороге я прохожу под трибуной. Сверху кто-то стоит — я поднимаю голову.
Хэрин.
Она не кричит, не машет, не смеётся. Просто смотрит вниз, на меня, и держит телефон в руке. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы снять или поздравить.
Я опускаю голову и иду дальше.
В медпункте холодно и пахнет спиртом.
Врач — женщина лет сорока, — щупает плечо и хмыкает:
— Старая травма?
— Два года.
— И ты пошёл бежать.
— Некому было.
— Ага. — Она накладывает холодный компресс. — Всегда «некому было». Потом приходят сюда и говорят «я не думал, что так будет».
Я сижу на кушетке двадцать минут. Плечо ноет ровно, без перерывов.
Врач уходит в соседний кабинет, и мы остаёмся вдвоём — я и Наён, которая уже сидит рядом.
— Покажи ещё раз, — говорит она.
Я поднимаю руку до груди и опускаю.
— Здесь останавливается, — говорю я.
— Больно?
— Если резко.
Она смотрит на мою руку, как смотрят на что-то, что надо запомнить.
— Ты её бережёшь, — говорит она.
— Всегда.
— А сегодня не берёг.
— Сегодня надо было.
Она кивает и больше не спрашивает. Мы сидим в медпункте ещё десять минут, и никто из нас не говорит ни слова.
Потом она говорит:
— Ты идиот.
— Возможно.
— Точно. — Она открывает рюкзак. — Я сняла.
Она достаёт камеру и держит её в руках — показывать нечего, плёнка. — Ты на последних метрах, — говорит она. — Глаза прищурены, рот открыт, пот, асфальт. Ничего красивого.
— Это плохой кадр, — говорю я.
— Это лучший кадр за год. Ты тут живой.
Она смотрит на камеру ещё секунду, потом на меня.
— Ты улыбаешься.
— Нет.
— Да. В самом конце. Я успела.
Я вспоминаю последние метры и понимаю, что она права: я улыбался — не специально, просто в момент, когда понял, что добежал.
Я не знал, что умею так.
— Дай посмотрю, — говорит она.
Она берёт мою руку — за запястье, аккуратно, — поднимает и опускает. Я не говорю, что больно, но она видит по лицу.
— Сильно?
— Терпимо.
— Это не ответ.
— Это ответ.
Она отпускает руку и садится обратно.
— Правило двенадцать, — говорит она.
— Что?
— Тяжело — скажи, не терпи.
— Я сказал «терпимо».
— Это разные слова, — говорит она и уходит.
После медпункта мы идём к воротам втроём: я, Наён и её пакет с браком. Суджин убежала вперёд, Тэхо ушёл с классом.
— Ты сегодня был другой, — говорит Наён.
— Какой?
— Как будто не думал.
— Я думал.
— Нет. Ты бежал. Это разные вещи.
Мы идём мимо школьного двора, где ещё убирают инвентарь. Кто-то тащит мешки, кто-то складывает стулья.
— Знаешь, что смешно? — говорит она. — Я весь забег снимала и ни разу не подумала, что ты можешь упасть.
— Это смешно?
— Это значит, что я в тебя верю. А я не верю никому.
Дома мать сразу видит, что я держу руку иначе.
— Ты чего?
— Ничего.
— Минджун.
— Плечо.
Она подходит и берёт мою руку — двумя руками, как что-то тяжёлое, — и поднимает до горизонтали.
— Так?
— Так нормально.
Она поднимает выше. Я не сдерживаюсь, но, видимо, что-то в лице.
— Понятно, — говорит она и отпускает. — Ты бежал?
— Ага.
— Зачем?
— Некому было.
Мать смотрит на меня долго.
— Ты как отец, — говорит она. — Тот тоже бежал, когда некому было.
Она уходит на кухню.
— Он выиграл? — спрашивает Ханыль из комнаты.
— Выиграл, — говорю я.
— Молодец, — говорит Ханыль и возвращается к своим делам.
Не тянуще, как обычно, а так, что я не могу лечь на правый бок и не могу поднять руку выше груди. Я пью таблетку — последнюю из пачки, которую мне дали в феврале, — и она не помогает.
В одиннадцать сорок приходит сообщение.
Наён (23:41): Как рука?
Я читаю его минуту.
Правило двенадцать: тяжело — скажи, не терпи. Я сам его придумал. Я сам его дописал, когда она спросила «зачем», и ответил «просто надо».
Я пишу: «Нормально».
Отправляю.
Она отвечает быстро.
Наён (23:43): Врун.
Наён (23:45): Я видела, как ты бежал.
Я: Плохо бежал.
Наён (23:46): Ты бежал, как будто тебе не больно.
Я: Ага.
Наён (23:46): Врун.
Я кладу телефон экраном вниз, чтобы не отвечать. Нечего ответить: она права, и это единственное правило, которое я нарушил первым — своё собственное, двенадцатое.
Потом кладу телефон на пол, ложусь на спину и считаю: одна, две, три.
Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.