Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 72

Они уходят. Я сижу на асфальте. Они идут: четверо, шестеро, почти весь класс. За два года меня впервые позвали не «посидеть с краю», а на обед, где все вместе.

Потом я встаю и иду в медпункт сам, потому что объяснять никому не хочу, а врач всё равно увидит.

По дороге я прохожу под трибуной. Сверху кто-то стоит — я поднимаю голову.

Хэрин.

Она не кричит, не машет, не смеётся. Просто смотрит вниз, на меня, и держит телефон в руке. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы снять или поздравить.

Я опускаю голову и иду дальше.

В медпункте холодно и пахнет спиртом.

Врач — женщина лет сорока, — щупает плечо и хмыкает:

— Старая травма?

— Два года.

— И ты пошёл бежать.

— Некому было.

— Ага. — Она накладывает холодный компресс. — Всегда «некому было». Потом приходят сюда и говорят «я не думал, что так будет».

Я сижу на кушетке двадцать минут. Плечо ноет ровно, без перерывов.

Врач уходит в соседний кабинет, и мы остаёмся вдвоём — я и Наён, которая уже сидит рядом.

— Покажи ещё раз, — говорит она.

Я поднимаю руку до груди и опускаю.

— Здесь останавливается, — говорю я.

— Больно?

— Если резко.

Она смотрит на мою руку, как смотрят на что-то, что надо запомнить.

— Ты её бережёшь, — говорит она.

— Всегда.

— А сегодня не берёг.

— Сегодня надо было.

Она кивает и больше не спрашивает. Мы сидим в медпункте ещё десять минут, и никто из нас не говорит ни слова.

Потом она говорит:

— Ты идиот.

— Возможно.

— Точно. — Она открывает рюкзак. — Я сняла.

Она достаёт камеру и держит её в руках — показывать нечего, плёнка. — Ты на последних метрах, — говорит она. — Глаза прищурены, рот открыт, пот, асфальт. Ничего красивого.

— Это плохой кадр, — говорю я.

— Это лучший кадр за год. Ты тут живой.

Она смотрит на камеру ещё секунду, потом на меня.

— Ты улыбаешься.

— Нет.

— Да. В самом конце. Я успела.

Я вспоминаю последние метры и понимаю, что она права: я улыбался — не специально, просто в момент, когда понял, что добежал.

Я не знал, что умею так.

— Дай посмотрю, — говорит она.

Она берёт мою руку — за запястье, аккуратно, — поднимает и опускает. Я не говорю, что больно, но она видит по лицу.

— Сильно?

— Терпимо.

— Это не ответ.

— Это ответ.

Она отпускает руку и садится обратно.

— Правило двенадцать, — говорит она.

— Что?

— Тяжело — скажи, не терпи.

— Я сказал «терпимо».

— Это разные слова, — говорит она и уходит.

После медпункта мы идём к воротам втроём: я, Наён и её пакет с браком. Суджин убежала вперёд, Тэхо ушёл с классом.

— Ты сегодня был другой, — говорит Наён.

— Какой?

— Как будто не думал.

— Я думал.

— Нет. Ты бежал. Это разные вещи.

Мы идём мимо школьного двора, где ещё убирают инвентарь. Кто-то тащит мешки, кто-то складывает стулья.

— Знаешь, что смешно? — говорит она. — Я весь забег снимала и ни разу не подумала, что ты можешь упасть.

— Это смешно?

— Это значит, что я в тебя верю. А я не верю никому.

Дома мать сразу видит, что я держу руку иначе.

— Ты чего?

— Ничего.

— Минджун.

— Плечо.

Она подходит и берёт мою руку — двумя руками, как что-то тяжёлое, — и поднимает до горизонтали.

— Так?

— Так нормально.

Она поднимает выше. Я не сдерживаюсь, но, видимо, что-то в лице.

— Понятно, — говорит она и отпускает. — Ты бежал?

— Ага.

— Зачем?

— Некому было.

Мать смотрит на меня долго.

— Ты как отец, — говорит она. — Тот тоже бежал, когда некому было.

Она уходит на кухню.

— Он выиграл? — спрашивает Ханыль из комнаты.

— Выиграл, — говорю я.

— Молодец, — говорит Ханыль и возвращается к своим делам.

Не тянуще, как обычно, а так, что я не могу лечь на правый бок и не могу поднять руку выше груди. Я пью таблетку — последнюю из пачки, которую мне дали в феврале, — и она не помогает.

В одиннадцать сорок приходит сообщение.

Наён (23:41): Как рука?

Я читаю его минуту.

Правило двенадцать: тяжело — скажи, не терпи. Я сам его придумал. Я сам его дописал, когда она спросила «зачем», и ответил «просто надо».

Я пишу: «Нормально».

Отправляю.

Она отвечает быстро.

Наён (23:43): Врун.

Наён (23:45): Я видела, как ты бежал.

Я: Плохо бежал.

Наён (23:46): Ты бежал, как будто тебе не больно.

Я: Ага.

Наён (23:46): Врун.

Я кладу телефон экраном вниз, чтобы не отвечать. Нечего ответить: она права, и это единственное правило, которое я нарушил первым — своё собственное, двенадцатое.

Потом кладу телефон на пол, ложусь на спину и считаю: одна, две, три.

Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.