Страница 25 из 72
Она садится на стул напротив, кладёт руки на стол. На её ладонях — следы от противня, тонкие красные полосы.
— Почему ты пришёл? — спрашивает она.
— Хотел отдать плёнку.
— Плёнку можно было отдать в школе.
Я не отвечаю. Потому что настоящий ответ плохой: я пришёл, потому что дома сегодня будет отец — он позвонил днём и сказал, что «заедет поговорить», впервые за четыре месяца, — и я не хочу быть там, когда он скажет «я всё решу».
— Я не хочу домой, — говорю я.
Наён не спрашивает почему. Она встаёт, включает чайник и ставит две кружки.
— У нас есть чай, — говорит она. — И ещё булочки. Но их нельзя, они на завтра.
— Мы возьмём по одной.
— Тогда завтра будет две недопродажи.
— Я заплачу.
— У тебя три тысячи на неделю, — говорит она, не оборачиваясь.
Я думаю, что она считает мои деньги лучше, чем я. Это неприятно, но это правда, и я впервые не злюсь, когда кто-то знает про меня такое.
Мы пьём чай и едим по булочке из тех, что на завтра.
— Что он тебе сказал? — спрашивает она, когда чай кончается.
— Кто?
— Ты понял кто.
— Сказал, что нашёл вариант. Работа на стройке в Пусане, у знакомого. Деньги хорошие. Мать согласна.
— А ты?
— Я не знаю.
— Это значит «пока не знаю» или «знаю, но не хочу говорить»?
— Это значит «пока не знаю».
Она кивает. Чайник щёлкает, в пекарне становится тихо.
— Слушай, — говорит она. — Если ты уедешь, всё сразу сломается.
— Я не собираюсь.
— Ты сказал «пока не знаю».
— Я всегда говорю «пока не знаю». Это не значит «да».
Мы сидим ещё полчаса. Я не смотрю на часы, а часы на стене громко тикают — единственный механизм в этой пекарне, который работает вслух.
Потом я встаю. Наён выключает лампу над прилавком, и мы выходим, и она запирает дверь.
— Правило четыре, — говорит она в темноте.
— Нарушено.
— Полностью. Четыре часа и пустая пекарня.
— Да.
— Ты сегодня какой-то, — говорит она.
— Какой?
— Как будто что-то считаешь.
— Считаю.
— Что?
— Всё. — Я думаю. — Смена стоит семьдесят пять тысяч. Квартира — четыреста сорок. Если работать пять дней, выйдет триста семьдесят пять за неделю.
— Ты считаешь вслух.
— Я всегда считаю.
— А зачем?
— Так тише.
Она смотрит на меня.
— У тебя правда всё хорошо?
— Да, — говорю я. — Я первый раз это говорю, и это правда.
Она идёт к автобусу. Я иду к метро.
По дороге она спрашивает:
— А если он всё-таки заберёт тебя в Пусан?
— Не заберёт.
— Почему?
— Потому что я не поеду.
Наён молчит.
— Ты сказал ему?
— Нет пока.
— Скажи, — говорит она. — Чем раньше, тем легче.
— Тебе легко?
— Мне нет, — говорит она. — Но я не про тебя. Я про себя: я не умею говорить «нет» первой.
Мы идём молча. Потом она говорит:
— У нас у обоих проблема с «нет». Только у тебя она с «да».
— Минджун.
— Что?
— Спасибо за плёнку.
— Она была не дороже пяти тысяч.
— Врун, — говорит она и уходит.
Дома я ложусь на спину, кладу руку на грудь и начинаю считать.
Одна. Две. Три.
Отец так и не приехал. Мать сказала, что позвонил и «не получилось», и легла раньше обычного, и я не знаю, что хуже: когда он приезжает или когда он не приезжает.
Я один раз спросил её, зачем она его ждёт. Она ответила: «Я не жду. Я просто не мешаю».
С тех пор я не спрашиваю.
Четыре. Пять.
Я думаю про пекарню. Про запах, который накрывает, когда открываешь дверь. Про Суён, которая сразу сказала «садись», и про то, что она год замечала, что Наён одна.
Шесть.
Дальше считать не пришлось.