Страница 19 из 72
— Со вкусом барбекю, — говорит он в дверях.
— Что?
— Ничего. Просто напоминаю. — Он открывает дверь. — У вас лица как у людей, которые держатся за руки.
— Мы и держимся.
— Ага. — Он кивает. — Тогда всё в порядке.
Мальчик в наушниках собирает вещи.
В зале остаёмся мы, спящий Минджун, библиотекарь и лампа.
Я осторожно высвобождаю руку — медленно, чтобы не разбудить, — и понимаю, что не хочу.
Это плохо. По правилу два мы должны отпускать друг друга, как только свидетели исчезли. Свидетелей нет уже минут сорок.
Я кладу руку обратно.
В семь библиотекарь Ким Сонхи поднимает голову и говорит через зал, не повышая голоса:
— Закрываюсь через десять минут.
Я бужу его — за плечо, за левое, здоровое.
— Минджун.
Он открывает глаза сразу, как будто и не спал.
— Сколько времени?
— Семь.
— Я спал?
— Полчаса.
Он медленно убирает руку со стола — и держит её на весу, будто проверяет, на месте ли.
— Ты меня не будила?
— Ты спал.
— Я никогда не сплю при людях.
— Я знаю, — говорю я. — Это единственное, что ты умеешь делать при людях.
Мы собираем вещи. У выхода библиотекарь говорит нам вслед — спокойно, не глядя:
— Книги сдайте до пятницы.
— Сдадим.
— И это, — добавляет она, поправляя очки, — если он будет спать, пусть спит у окна. Там свет не мешает.
Мы выходим.
На улице уже темно, апрельский вечер холодный, лужи под фонарями. Мы идём к воротам, и я всё думаю про эту женщину: она видела всё — и то, что мы держались за руки как поручень, и то, что держались потом, когда никого не было. И сказала только про свет у окна.
— Правило два нарушено, — говорит Минджун.
— Нарушено.
— И никто не заметил.
— Заметил, — говорю я. — Но промолчал.
Он думает.
— Это считается?
— Не знаю.
Мы доходим до остановки. На этот раз автобус идёт сразу, и он не ждёт: кивает и уходит назад, к метро. Я стою в дверях и смотрю, как он идёт по мокрому асфальту, не поднимая головы.
На выходе из библиотеки меня окликает Со Сонджэ.
— Ким Наён.
— Да?
— Ты не передумала?
— О чём?
— О лаборатории. — Он поправляет галстук. — Я в среду оставляю дверь открытой. Уже вторую неделю.
— Я знаю.
— И?
— Я войду, — говорю я. — Когда-нибудь.
— «Когда-нибудь» — это «нет», — говорит он. — Мне так один ученик уже говорил. Он теперь в армии.
Дома бабушка смотрит телевизор.
— Ты сегодня поздно.
— Библиотека.
— Ага. — Она щёлкает пультом. — У тебя рука в чернилах.
Я смотрю: на левой ладони, чуть выше линии жизни, — синяя полоса. Я не помню, чтобы писала. Значит, это его ручка: она текла, пока он спал, а я держала.
Я иду в ванную и долго мою руки. Полоса не сходит.
Мать приходит в одиннадцать. Я слышу, как она на кухне открывает холодильник, потом закрывает, потом садится.
От библиотеки до дома меня провожает Суджин.
— Ты чего здесь? — спрашиваю я.
— Тебя жду. — Она идёт рядом. — Слушай, я хочу спросить.
— Спрашивай.
— Вы целовались?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. У нас правило.
— У вас всё — правило, — говорит она. — Скоро у вас будет правило про то, как дышать.
— Это пункт тринадцать.
Она смеётся.
— Наён.
— Что?
— Ты знаешь, что вы выглядите как настоящие?
— Это плохо?
— Это опасно, — говорит Суджин. — Потому что настоящие всегда заканчиваются плохо.
— Не всегда.
— Всегда, — говорит она. — Но иногда хорошо.
Я выхожу.
— Ты чего не спишь?
— Руки мыла.
Она смотрит на мою ладонь.
— Чернила?
— Ручка потекла.
— В библиотеке?
— В библиотеке.
Она кивает и наливает себе воды. Потом говорит, не поворачиваясь:
— Хорошо, что ты в библиотеке.
Я не спрашиваю, что она имеет в виду. Мне кажется, я знаю: она думает, что библиотека — это про учёбу, а не про мальчика, который спит на моей руке.