Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 72

Глава 7. Два кофе

Глава 7. Два кофе Правило №6. Никто не узнаёт правду. Никто.

Восемь двадцать пять.

Он стоит у ворот с двумя стаканами кофе. Один в правой руке — поднятой, потому что правое плечо он бережёт, — второй в левой, прижат к груди, как что-то хрупкое.

Пока мы идём через двор, я смотрю на него сбоку: он не пьёт свой кофе. Держит стакан и не пьёт.

— Ты почему не пьёшь?

— Остынет — выпью.

— Так он и остынет.

— Ага.

Он так и не пьёт: до крыльца держит стакан в левой руке, потому что правая занята рюкзаком.

У входа охранник Ким говорит:

— Здорово.

— Здорово.

— Кофе носите, — говорит он без выражения. — Молодцы.

Это первый раз за два года, когда Ким сказал что-то кроме «здорово».

— Ты рано, — говорю я.

— В восемь пять.

— Я сказала в двадцать пять.

— Я пришёл в пять.

— Зачем?

— Чтобы не опоздать.

Я беру стакан. Он тёплый ровно настолько, насколько остывает кофе за двадцать минут на ветру: не горячий, не холодный, — и я почему-то думаю не про кофе, а про то, что он стоял тут двадцать минут один, у ворот, где ходит вся школа.

— Ты стоял здесь двадцать минут?

— Двадцать пять.

— И никто не спросил, чего ты стоишь?

— Спросили трое.

— И что ты сказал?

— Что жду сестру.

Я смеюсь. Он не улыбается, но как-то становится видно, что ему приятно.

Охранник Ким открывает ворота, смотрит на нас, на два стакана, потом на меня — и говорит своё обычное:

— Здорово.

— Здорово, — говорим мы хором и заходим.

Двор в восемь тридцать — это отдельный спектакль.

Половина школы стоит у входа: кто-то доедает что-то из пакета, кто-то переписывается, кто-то делает вид, что не смотрит на нас. Я иду рядом с Минджуном через двор, и первые пять метров ничего не происходит.

На шестом кто-то оглядывается. На восьмом — оглядываются ещё трое. На двенадцатом начинает работать главный школьный механизм: не смех, не шепот, а пауза. Все замолкают на секунду — и в этой секунде я слышу, как двое за спиной одновременно поворачиваются.

— Идут.

— Вместе?

— Вместе.

— А она-то чего?

Классика. Про него — «он», про меня — «а она-то чего». Как будто Минджун может быть с кем угодно, а я должна объяснить, почему это со мной.

Я жду, что он ускорит шаг или отстанет — так делает любой нормальный человек, когда на него смотрят тридцать пар глаз. Он не ускоряет и не отстаёт. Идёт ровно, как будто мы в пустом коридоре, и пьёт кофе.

От этого мне становится легче. И страшнее.

У входа в корпус стоит Джунён с компанией. Он смотрит на нас, потом на телефон в руке — и я понимаю: сейчас он поднимет его и снимет. Он поднимает.

Минджун останавливается.

Не резко, не угрожающе — просто останавливается и смотрит на него. Секунду, две, три. Джунён опускает телефон. Не потому, что испугался, а потому, что не понял, что делать с человеком, который не отводит глаз.

Мы заходим внутрь.

— Ты чего встал? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто стоял.

— Ты опять «просто стоял».

— У меня это хорошо получается.

Первый звонок. Мы расходимся: он в 2-3, я в 2-1. И я иду по коридору с пустым стаканом в руке, потому что выбросить его сразу не догадалась, и теперь тридцать пять человек смотрят на этот стакан и делают выводы.

В классе меня ждут новости.

— Ты что, правда с ним пришла? — спрашивает Битна, оборачиваясь с первой парты. — Я видела из окна.

— Я пришла с кофе.

— С двумя кофе.

— Один был мой.

— А второй?

— Тоже мой.

Битна смеётся, как будто я сказала что-то смешное. Хэрин поднимает голову, смотрит на меня долго, без всякого выражения, и возвращается к тетради.

— Это тебе? — спрашивает Битна, кивая на стакан в моей руке.

— Мне.

— Он покупает?

— Покупает.

— А зачем?

Я не отвечаю, потому что сама не знаю: зачем. По контракту незачем, по правилам вообще запрещено — пункт пять, не дороже пяти тысяч, — но кофе это не подарок, а утро.

— Ага, — говорит Битна и отворачивается. — Значит, серьёзно.

Это слово меня задевает: «серьёзно». Мы договорились на год, а не серьёзно.

Это хуже Битны. Битна — это шум, шум можно переждать. Хэрин — это тишина, а в тишине обычно готовится что-то конкретное.

На перемене после второго урока к нам подходит Джунён.

Он не один: с ним двое, и один держит телефон в руке — так, как держат его, когда собираются что-то показать.

— Наён, — говорит Джунён. — А вы правда вместе?

— А тебе зачем?

— Ни за чем. — Он улыбается. — Просто интересно. Вы вчера вместе шли.

— Ходим.

— И сегодня?

— И сегодня.

Он думает. Телефон в руке второго опускается.

— Ну ладно, — говорит Джунён. — Тогда мы снимать не будем.

— Что?

— Ничего. — Он разворачивается. — Скучно, когда нечего снимать.

Они уходят. Суджин смотрит им вслед и говорит:

— Ты понимаешь, что они только что тебя похвалили?

— Это было не похвала.

— Это было «мы не будем тебя трогать». В этом классе это и есть похвала.

На большой перемене ко мне подходит мальчик из 2-4 — я не знаю его имени.

— Слушай, — говорит он, — а это правда, что ты с Минджуном?

— А тебе зачем?

— Просто интересно. Он нормальный вообще?

— Нормальный.

— А почему он ни с кем не разговаривает?

— Потому что никто не разговаривает с ним.

Он кивает так, будто я сказала что-то умное, и уходит. Через двадцать минут я слышу, как он пересказывает это своей компании: «Она сказала, что он нормальный».

Так это и работает. Никто не хочет быть плохим. Все хотят быть в курсе.

На литературе Со Сонджэ говорит про письма девятнадцатого века и про то, что люди раньше умели писать о чувствах, потому что не могли сказать их в лицо. Класс скучает.

— Ким Наён, — говорит он, — ты слушаешь?

— Слушаю.

— Тогда ответь: почему герой не говорит ей о любви?

— Потому что боится, что она ответит «нет».

— Хорошо. А если бы не боялся?

— Тогда бы не было книги.

Со Сонджэ кивает и что-то записывает в журнал. На перемене он подходит ко мне и говорит тихо:

— Про кофе.

— Что?

— Про два кофе. — Он поправляет галстук. — Ничего. Просто в девятнадцатом веке это была бы записка. Сейчас — стакан. Всё остальное то же самое.

Он уходит. Я стою с ощущением, что меня только что видели насквозь — и не осудили.