Страница 15 из 72
Суджин догадывается на второй перемене.
Первая перемена: она спрашивает, откуда кофе, я говорю «купила». Вторая: она видит, как он ждёт меня у лестницы — просто стоит, никого не ждёт, кроме меня, — и я вижу, как у неё в голове всё складывается.
Она хватает меня за руку и тащит в туалет — единственное место в школе, где можно говорить без свидетелей.
— Так, — говорит она. — Колись.
— Нечего.
— Ты пришла с ним. Он носит тебе кофе. Он стоит у лестницы, как телохранитель. Ты вчера весь вечер не отвечала в чате. На тебе его куртка.
— Это моя куртка.
— Она тебе велика на два размера. У тебя куртка на два размера меньше.
Я вижу себя в зеркале. Действительно: плечи висят, рукава закрывают пальцы. Я надела его куртку утром, потому что на улице ветер, и не подумала.
— Мы договорились, — говорю я.
— О чём?
— Я расскажу. Только ты никому.
— Я обижусь, если ты не расскажешь.
— Ты уже обиделась.
— Я обижусь сильнее.
Я рассказываю. Не всё — но главное: что мы не пара, а игра, что есть правила, что «никто не должен знать», и что мы оба делаем это, потому что устали.
Суджин молчит долго. Дольше, чем я ожидала.
— Дура, — говорит она наконец.
— Почему?
— Потому что это не работает.
— Работает. Сегодня уже почти никто не смеялся.
— Сегодня первый день. — Она садится на подоконник. — Слушай меня. Ты не в игре, ты уже проиграла. Ты мне это рассказываешь, потому что тебе надо кому-то рассказать. Значит, там уже не только правила.
— Там только правила.
— Ага. — Она кивает. — Тогда почему ты в его куртке?
Я не отвечаю.
— Ладно, — говорит Суджин. — Я никому. Но ты мне потом скажешь спасибо, когда мы это будем вспоминать и смеяться.
— Когда?
— Через год. Или раньше.
Звонок.
После уроков я прохожу мимо лестницы.
Дверь фотолаборатории открыта — Со Сонджэ не забыл.
Я не вхожу.
Я стою в коридоре у лестницы, в двух метрах от двери, и смотрю, как оттуда идёт свет — красный, полосой на полу. Внутри кто-то разговаривает, звякает посуда, пахнет химией.
Я стою там пять минут. Потом ухожу.
Дверь остаётся открытой.
У раздевалки меня догоняет Хэрин.
— Наён-а!
Я оборачиваюсь. Она идёт ко мне с телефоном в руке и улыбается так, как улыбаются на фотографиях в школьном буклете.
— Я хотела спросить. Вы с Минджуном ведь вместе? По-настоящему?
— А если да?
— Тогда я рада. — Она наклоняет голову. — Правда, рада. Просто у нас в классе будет парный проект по обществознанию, и мне надо знать, кто с кем, чтобы правильно распределить.
— Какой проект?
— Пока секрет. — Она улыбается и уходит.
Я стою и смотрю ей вслед. На полпути к дверям у неё загорается телефон. Она читает — и улыбка, которой она прощалась, гаснет на секунду; потом возвращается, но уже другая, как будто её надели обратно.
Мне не нравится не то, что она спросила, а то, что она спросила приятно: за год Хэрин ни разу не назвала меня по имени дважды за день.
Значит, что-то готовится.
После уроков он ждёт меня у выхода.
Это уже не утро: никто не оборачивается, никто не снимает. Просто двое идут к воротам, и это, оказывается, самое незаметное, что можно делать в школе, — идти вместе.
— Суджин знает, — говорю я.
Он останавливается.
— Как?
— Догадалась. Я рассказала.
— Понятно.
— Ты злишься?
— Нет. — Он думает. — Правило шесть.
— Мы нарушили его на второй день.
— На первый, — говорит он. — Ты рассказала мне про неё ещё вчера. Значит, на первый.
Мы идём дальше.
— И что теперь? — спрашиваю я.
— Ничего. Раз она знает, пусть знает. Просто теперь у нас есть один человек, который может сказать нам правду.
— Это опасно.
— Это полезно. — Он смотрит на дорогу. — У меня нет ни одного человека, который может сказать мне правду. Кроме Ханыль. Но ей одиннадцать.
Мы доходим до автобусной остановки. Он не уходит — стоит, пока не подходит мой автобус.
— Завтра в восемь двадцать пять? — спрашиваю я.
— В восемь пятнадцать. Кофе остывает.
— В двадцать пять.
— В двадцать.
— Хорошо. В двадцать.
Он кивает. Я захожу в автобус, сажусь у окна и смотрю, как он остаётся на остановке: один, руки в карманах, правое плечо чуть выше левого.
Автобус трогается. Я достаю телефон и пишу ему четыре слова, которых по правилам писать нельзя:
Я (17:42): Спасибо за кофе.
Он отвечает через минуту.
Минджун (17:43): Это по делу.
Я смеюсь так, что женщина напротив поднимает брови.
Вечером я прихожу на смену, и Суён смотрит на меня секунды три.
— Ты чего?
— Ничего.
— Ты сегодня другая.
— Я каждый день другая.
— Не каждый, — говорит Суён и уходит в подсобку.
Через полчаса она возвращается и ставит передо мной чашку чая.
— Пей.
— Я на смене.
— Пей, — повторяет она. — Тебе семнадцать, ты работаешь три вечера и субботу, и ты никогда не садишься.
— Мне не надо.
— Тебе надо. Я двадцать лет смотрю на людей, которые говорят «не надо». Они потом падают.
Я сажусь и пью чай. Он с лимоном, которого в пекарне нет: значит, она принесла свой.
— Спасибо.
— Не за что, — говорит Суён. — Просто когда ты улыбаешься, у тебя лицо другое. Как у людей, у которых что-то есть.
Дома бабушка сразу видит куртку.
— Это чья?
— Моя.
— Твоя на два размера меньше, — говорит она, как Суджин, и я понимаю, что все женщины в моей жизни говорят одно и то же.
— Я взяла у Суджин.
— У Суджин размер такой же, как у тебя.
— Бабушка.
— Что «бабушка». — Она садится напротив. — Ты чего у мальчика куртку взяла?
— Холодно было.
— Холодно, — соглашается она. — У нас в апреле всегда холодно, и ты как-то дожила до семнадцати в своей.
Я не отвечаю.
— Ладно, — говорит бабушка. — Только верни.
— Верну.
— И не приноси чужое домой. Мать заметит, а она расстроится.
— Мать не расстроится.
— Мать расстроится, — говорит бабушка. — Она просто не скажет.