Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 15 из 72

Суджин догадывается на второй перемене.

Первая перемена: она спрашивает, откуда кофе, я говорю «купила». Вторая: она видит, как он ждёт меня у лестницы — просто стоит, никого не ждёт, кроме меня, — и я вижу, как у неё в голове всё складывается.

Она хватает меня за руку и тащит в туалет — единственное место в школе, где можно говорить без свидетелей.

— Так, — говорит она. — Колись.

— Нечего.

— Ты пришла с ним. Он носит тебе кофе. Он стоит у лестницы, как телохранитель. Ты вчера весь вечер не отвечала в чате. На тебе его куртка.

— Это моя куртка.

— Она тебе велика на два размера. У тебя куртка на два размера меньше.

Я вижу себя в зеркале. Действительно: плечи висят, рукава закрывают пальцы. Я надела его куртку утром, потому что на улице ветер, и не подумала.

— Мы договорились, — говорю я.

— О чём?

— Я расскажу. Только ты никому.

— Я обижусь, если ты не расскажешь.

— Ты уже обиделась.

— Я обижусь сильнее.

Я рассказываю. Не всё — но главное: что мы не пара, а игра, что есть правила, что «никто не должен знать», и что мы оба делаем это, потому что устали.

Суджин молчит долго. Дольше, чем я ожидала.

— Дура, — говорит она наконец.

— Почему?

— Потому что это не работает.

— Работает. Сегодня уже почти никто не смеялся.

— Сегодня первый день. — Она садится на подоконник. — Слушай меня. Ты не в игре, ты уже проиграла. Ты мне это рассказываешь, потому что тебе надо кому-то рассказать. Значит, там уже не только правила.

— Там только правила.

— Ага. — Она кивает. — Тогда почему ты в его куртке?

Я не отвечаю.

— Ладно, — говорит Суджин. — Я никому. Но ты мне потом скажешь спасибо, когда мы это будем вспоминать и смеяться.

— Когда?

— Через год. Или раньше.

Звонок.

После уроков я прохожу мимо лестницы.

Дверь фотолаборатории открыта — Со Сонджэ не забыл.

Я не вхожу.

Я стою в коридоре у лестницы, в двух метрах от двери, и смотрю, как оттуда идёт свет — красный, полосой на полу. Внутри кто-то разговаривает, звякает посуда, пахнет химией.

Я стою там пять минут. Потом ухожу.

Дверь остаётся открытой.

У раздевалки меня догоняет Хэрин.

— Наён-а!

Я оборачиваюсь. Она идёт ко мне с телефоном в руке и улыбается так, как улыбаются на фотографиях в школьном буклете.

— Я хотела спросить. Вы с Минджуном ведь вместе? По-настоящему?

— А если да?

— Тогда я рада. — Она наклоняет голову. — Правда, рада. Просто у нас в классе будет парный проект по обществознанию, и мне надо знать, кто с кем, чтобы правильно распределить.

— Какой проект?

— Пока секрет. — Она улыбается и уходит.

Я стою и смотрю ей вслед. На полпути к дверям у неё загорается телефон. Она читает — и улыбка, которой она прощалась, гаснет на секунду; потом возвращается, но уже другая, как будто её надели обратно.

Мне не нравится не то, что она спросила, а то, что она спросила приятно: за год Хэрин ни разу не назвала меня по имени дважды за день.

Значит, что-то готовится.

После уроков он ждёт меня у выхода.

Это уже не утро: никто не оборачивается, никто не снимает. Просто двое идут к воротам, и это, оказывается, самое незаметное, что можно делать в школе, — идти вместе.

— Суджин знает, — говорю я.

Он останавливается.

— Как?

— Догадалась. Я рассказала.

— Понятно.

— Ты злишься?

— Нет. — Он думает. — Правило шесть.

— Мы нарушили его на второй день.

— На первый, — говорит он. — Ты рассказала мне про неё ещё вчера. Значит, на первый.

Мы идём дальше.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Ничего. Раз она знает, пусть знает. Просто теперь у нас есть один человек, который может сказать нам правду.

— Это опасно.

— Это полезно. — Он смотрит на дорогу. — У меня нет ни одного человека, который может сказать мне правду. Кроме Ханыль. Но ей одиннадцать.

Мы доходим до автобусной остановки. Он не уходит — стоит, пока не подходит мой автобус.

— Завтра в восемь двадцать пять? — спрашиваю я.

— В восемь пятнадцать. Кофе остывает.

— В двадцать пять.

— В двадцать.

— Хорошо. В двадцать.

Он кивает. Я захожу в автобус, сажусь у окна и смотрю, как он остаётся на остановке: один, руки в карманах, правое плечо чуть выше левого.

Автобус трогается. Я достаю телефон и пишу ему четыре слова, которых по правилам писать нельзя:

Я (17:42): Спасибо за кофе.

Он отвечает через минуту.

Минджун (17:43): Это по делу.

Я смеюсь так, что женщина напротив поднимает брови.

Вечером я прихожу на смену, и Суён смотрит на меня секунды три.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты сегодня другая.

— Я каждый день другая.

— Не каждый, — говорит Суён и уходит в подсобку.

Через полчаса она возвращается и ставит передо мной чашку чая.

— Пей.

— Я на смене.

— Пей, — повторяет она. — Тебе семнадцать, ты работаешь три вечера и субботу, и ты никогда не садишься.

— Мне не надо.

— Тебе надо. Я двадцать лет смотрю на людей, которые говорят «не надо». Они потом падают.

Я сажусь и пью чай. Он с лимоном, которого в пекарне нет: значит, она принесла свой.

— Спасибо.

— Не за что, — говорит Суён. — Просто когда ты улыбаешься, у тебя лицо другое. Как у людей, у которых что-то есть.

Дома бабушка сразу видит куртку.

— Это чья?

— Моя.

— Твоя на два размера меньше, — говорит она, как Суджин, и я понимаю, что все женщины в моей жизни говорят одно и то же.

— Я взяла у Суджин.

— У Суджин размер такой же, как у тебя.

— Бабушка.

— Что «бабушка». — Она садится напротив. — Ты чего у мальчика куртку взяла?

— Холодно было.

— Холодно, — соглашается она. — У нас в апреле всегда холодно, и ты как-то дожила до семнадцати в своей.

Я не отвечаю.

— Ладно, — говорит бабушка. — Только верни.

— Верну.

— И не приноси чужое домой. Мать заметит, а она расстроится.

— Мать не расстроится.

— Мать расстроится, — говорит бабушка. — Она просто не скажет.