Страница 13 из 72
— Ну. Ты же с кем-то переписываешься. Ты всегда телефон лицом вниз кладёшь, а сегодня не клал.
Я не отвечаю.
— Ладно, — говорит Ханыль. — Только если она нормальная, я хочу с ней познакомиться.
— Спи.
— Я серьёзно.
Она уходит. Я стою на кухне ещё минуту.
Мать спит в кресле, но когда я прохожу, открывает глаза.
— Пить ходил? — Она садится.
— Я много пью.
— Ага. — Она потягивается. — Ты в телефоне сидел?
— В телефоне.
— С кем?
— С одноклассницей.
Мать смотрит на меня секунду.
— С той, что в пекарне работает?
— Да.
— Она нормальная?
— Нормальная.
— Ага, — говорит мать и откидывается в кресле. — Ну, нормальная — это хорошо. Ненормальных я в этом доме не выношу.
Она закрывает глаза, и я думаю, что она только что сказала мне больше, чем за весь год.
На следующий вечер мать садится с бумагами.
— Минджун.
— Да?
— Ты знаешь, сколько у нас за квартиру?
— Четыреста двадцать в месяц.
— Четыреста сорок, — говорит она. — Подорожали.
— Я могу взять вторую смену.
— Ты не возьмёшь, — говорит она, не поднимая головы. — Тебе шестнадцать.
— Семнадцать.
— Семнадцать, — соглашается она. — Всё равно не возьмёшь.
Она считает что-то на калькуляторе, и я вижу, как у неё двигаются губы: она тоже считает, как я, — только без рук и без дорожек.
— Мам.
— Что?
— Я всё равно возьму.
— Ага, — говорит она. — Все так говорят.
Она уходит, а я беру калькулятор и пересчитываю. Получается то же самое: четыреста сорок. Я ставлю его на место цифрой вверх, чтобы она увидела утром и поняла, что я смотрел.
Я возвращаюсь, сажусь на пол у кровати и пишу.
Я: 12. Тяжело — скажи, не терпи.
Отправляю.
Долго нет ответа.
Наён (00:12): Это странный пункт.
Я: Нормальный.
Наён (00:13): Он не технический.
Я: Он про то, что будет тяжело. Значит, про нас.
Наён (00:14): Ты думаешь, будет тяжело?
Я: Я думаю, будет тяжело.
Наён (00:15): Почему?
Я: Потому что мы будем врать тридцати пяти людям, а это утомляет.
Она не отвечает минуту. Потом:
Наён (00:17): Ладно. Двенадцать пунктов. Я перепишу начисто в тетрадь, завтра принесу.
Я: В клетку.
Наён (00:17): Почему в клетку?
Я: В линейку это расписание. В клетку — правила.
Наён (00:18): Хорошо, в клетку. Спи.
Я: Ага.
Наён (00:18): Минджун-а.
Я: Что.
Наён (00:19): Зачем тебе двенадцатый пункт?
Я смотрю на экран. Ответ у меня есть, но он не поместится в сообщение. Он про кресло, в котором спит мать, про соседку с баночками для кимчи, про то, что мне никто ни разу не говорил «скажи, если тяжело» — все говорили «терпи, пройдёт».
Я: Просто надо.
Наён (00:21): Ладно.
Наён (00:21): Спокойной ночи. И это не «доброе утро», это протокол.
Я: Спокойной ночи.
Я кладу телефон на пол и смотрю в потолок.
Я думаю про мать в кресле. Она садится в него в двенадцать, потому что не хочет идти в комнату, где спит Ханыль: разбудит. Она сидит и слушает радио без звука — так, чтобы никто не слышал. Я один раз спросил, зачем она так сидит. Она сказала: «чтобы не мешать». Больше я не спрашивал.
Двенадцать правил, из которых первое — не влюбляться. Мне семнадцать лет, у меня нет отца, есть долги, есть сестра, которая читает с фонариком, и есть рука, которая устаёт от пакета с продуктами.
Утром я выхожу раньше обычного и иду пешком.
На остановке стоит Минхо. Он в наушниках, смотрит в телефон; когда я подхожу, он поднимает голову — и мы оба делаем то, что делали полгода: он отводит глаза, я отвожу свои, и мы ждём разных автобусов, хотя автобус у нас один.
Автобус приходит. Он садится на заднюю площадку, я на переднюю.
Это не вражда. Это привычка, и от неё труднее избавиться, чем от вражды.
В классе Тэхо садится рядом, выкладывает чипсы и говорит:
— Ты чего вчера не отвечал?
— Спал.
— В час ночи?
— Ты писал в час ночи?
— Ага.
Он смотрит на меня с уважением.
— С кем?
— Ни с кем.
— Ага, — говорит он. — Ни с кем.
На литературе Со Сонджэ просит написать короткое сочинение: «Что я знаю о человеке, который сидит рядом». Класс стонет.
Я пишу про Тэхо: что он ест чипсы каждый день, что у него отец полгода без работы, что он никогда не спрашивает дважды. Получается восемь строк.
Тэхо пишет про меня. Потом поворачивает листок и показывает: «Он нормальный. Он всегда рано приходит. У него что-то с рукой, но он не говорит».
Мы сдаём листки, и я думаю, что это первый раз, когда кто-то описал меня без слова «сломанный».
После урока он говорит:
— Ты чего такой?
— Какой?
— Как будто что-то решил.
— Может, и решил.
— Ага, — говорит он и открывает вторую пачку. — Ну, удачи.
Он не спрашивает, что именно. Мне это нравится: он единственный в классе, кто умеет не спрашивать.
Мне это правило подходит. Оно единственное, которое я могу выполнить без подготовки.