Страница 5 из 7
— Думает, что я девица на послушании.
Она рассмеялась снова, совсем не громко, мелодично, так что смех её звенел в ушах приятным ядом.
— Но он не понимает: жизнь коротка. Не для того дана, чтоб рядом с ним тухнуть, словно свеча в погребе.
И посмотрела на Мешко так, что в её взгляде не было ни стыда, ни жалости. Только вызов.
А внизу, тем временем, в тёмной прихожей, оруженосец и слуга, Павел и Войцех, грелись у камина, сторожа покой своего пана. Трескала поленья, капал воск со свечи, а за стенами выл ветер.
Войцех хлебнул из кубка и ухмыльнулся:
— Слушай, Павел, я ж тебе не рассказывал про ту вдову… Ага, вдову, из Накла. Зовут её, представь себе, Ганка. Молодая, щеки румяные, сиськи, что два каравая, руками не обхватишь. О, Господь простит, если захочет, но и сам бы не устоял, будь он мужиком.
Он подвинулся ближе, понизил голос, будто боялся, что стены донесут.
— Пришёл я к ней вроде бы за яйцами да маслом, ну как водится. А она, в чёрном, по мужу скорбит. Только вот скорбит так, что юбка едва держится. Смотрит, понимаешь, как кобылица весной. Я и не успел глазом моргнуть, как она меня за хер, и в дом.
Он захохотал, потряс кружкой так, что вино пролилось на сапоги.
— А в доме у неё тепло, печь горит, да на столе кувшин вина. И пахнет там, Павел, не дымом и не капустой, а женщиной. Такой, что голова кругом. Она же не девка деревенская, знаешь ли, ведает, чего хочет. Только дверь захлопнула, и сама руки мои на себя кладёт. Я уж думал: «Ну, Войцех, ты теперь попадёшь в рай, только в рай грешников!»
Он прыснул, вытирая мокрые губы рукавом.
— Что дальше было… эх, ты б видел. Сначала у печи, прямо на лавке, жар такой, что у меня яйца плавились. Потом на перинах, а перины те пуховые, мягкие, будто в облаке тонешь. Я уж и не считал, сколько раз она меня к себе тянула. Вдова, скажу тебе честно, такая, что монах в келье б перекрестился да пошёл грех искать.
Он говорил всё быстрее, увлекаясь, и не замечал, что Павел сидел каменным, не отвечал, только глядел в огонь.
— Я ей, значит, говорю: «Ганка, ты ж вдова, ещё год бы посидеть в чёрном, а?» А она мне в ответ: «Год? Да чтоб мне век без мужика томиться? Нет уж, Войцех!» Вот так мне и сказала, представляешь?
Он расхохотался, хлопнул Павла по плечу.
— Эх, Павел, братец… Жизнь коротка. Грехи грехами, а баба, лекарство от всех напастей. Ты б сам сходил, я б дорогу показал. Ох, там такое тело, белое, тёплое, гибкое…
Но Павел уже не слышал. Губы его шевелились без слов. В глазах блеснула стеклянная муть. Пальцы вцепились в подлокотник, будто в чужое горло.
Войцех всё говорил и говорил, разливаясь в похабных подробностях, не замечая, что друг его больше не человек, а зверь, готовый прорваться наружу.
Прошёл месяц с тех пор, как они вырвались из осквернённой часовни. Месяц, как Павел ходил с перевязанным плечом, как крестился перед сном, как боялся тени. Он не говорил, но внутри него что-то изменилось. Рана не заживала. Кожа вокруг неё почернела. А по ночам он вздрагивал, как от укуса.
Он не знал, что когти волколака не просто ранили, они заражали. Как чума. Как проклятие.
Полночь. Луна, как белый глаз, смотрела в окна. Павел вдруг вскочил, как ужаленный. Глаза его стали стеклянными, дурными. Рот открылся, но из него вырвался не крик, а рык. Глухой, животный.
— Павел? — вскочил Войцех, хватая кинжал.
Но было поздно.
Оруженосец согнулся, как под топором. Раздался влажный хруст костей. Пальцы вытянулись в когти. Лицо вытянулось, покрылось жёсткой шерстью. Из глотки вырвался вой, не человеческий, не волчий, а что-то между, что заставило Войцеха обмочиться от ужаса.
— Господи Иисусе! — закричал он, тыча кинжалом. — Не подходи! Слышишь! Не подходи…
Зверь, Павел-волколак, ударил лапой. Кинжал полетел в угол. Череп Войцеха лопнул, как гнилой орех. Кровь брызнула на стену, на пол, на тлеющие угли.
Зверь вздохнул, как бы с наслаждением. Потом двинулся вверх по лестнице.
По пути он встретил верную служанку Агнешки, Малгожату, молодую девушку из деревни, что приносила вино и сухие полотенца. Она стояла с кувшином в руках, и когда увидела чудовище, упала на колени.
— Пани… — только и прошептала она.
Зверь не стал мучить. Он схватил её за горло и разорвал, как тряпку. Кувшин разбился. Вино смешалось с кровью.
А наверху, в купели, по-прежнему велись разговоры. Точнее, говорила девица, а рыцарь в основном коротко хмыкал, погруженный в собственные мысли.
Агнешка лениво провела рукой по воде, зачерпнула пригоршню и брызнула любовнику в грудь.
— Скажи честно, Мешко, — протянула она с лукавой улыбкой, — у тебя бывало такое, что женщина тебе смеётся прямо в лицо?
— Хм. — Не припомню.
— Ну вот. А я смеюсь. И знаешь почему?
Она повернулась к нему боком, положив локоть на край купели.
— Потому что я вспоминаю, как мой благоверный, да чтоб его черти за ногу тянули, пытался в брачную ночь «доказать», что он мужчина. Ах, Господи!
Она прыснула смехом, задорно, как девчонка.
— Ты бы видел это зрелище.
— Угу. —
— Сначала час ходил кругами, молился, крестился, словно я не жена ему, а гроб с покойником. Потом разделся, и, Мешко, клянусь, я едва не рассмеялась вслух. На него глянешь, вроде мужик. Пузо как кадушка, щеки красные… А внизу, тишина. Поле необжитое.
Девушка захихикала.
— Я думала, может, стыдно ему? Но нет. Просто ни богу свечка, ни чёрту кочерга.
Баронесса наклонилась ближе, зашептала в ухо:
— Лёг он на меня, потужился, повздыхал… А потом слез, как медведь с дерева. И всё. Конец.
Мешко только тяжело выдохнул.
— Думаешь, он отчаивался? Ничего подобного! На следующий день снова полез, как кобель на суку. Думал: «Ну, может, сегодня судьба улыбнётся». Ага, щас! Полез, сопит, пыхтит, как кузнечный мех, щеки полыхают, а глаза стеклянные. Я уже лежу, гляжу в потолок, считаю трещины в балках. И опять, слез. Ноль!
Она хлопнула ладонью по воде так, что брызги разлетелись.
— Хм. —
— С тех пор, как на меня этот боров взбирается, я уже заранее знаю, всё равно слезет. Бестолковый, жирный и бессильный. Я жду-жду, а в голове только одно: «Когда же он, чёрт побери, наконец перестанет ёрзать, вдавливать меня в перину?»
Агнешка де Лисовна рассмеялась снова, и смех её был сладок, как вино. Но слова жалили.