Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 6 из 7

— В конце концов, знаешь, что я сделала? Подсунула ему кувшин вина и сказала: «Пей, милый, может, хоть с хмельком тебе легче станет». Так он уснул прямо на мне, как мешок зерна. Храпел в ухо, а слюни текли на плечо. Вот и вся страсть!

Мешко нахмурился, но промолчал.

— А теперь глянь на нас.

Баронесса развернулась к нему, положив руки на его плечи, прижимаясь полной грудью.

— Вода горячая, свечи горят, я смеюсь, ты молчишь, но в груди у тебя буря. Я чувствую.

Она ткнула ему пальцем в сердце.

— Ты настоящий. А мой старый, пустая кадушка. Стучишь по ней, и только гул.

Она облизнула губы, прижалась ближе.

— Иногда думаю: зачем мне такая жизнь? Муж вроде жив, а как бы и нет. Я ведь женщина, я хочу жить, хочу чувствовать. Мне нужно, чтоб обнимали, чтоб душили страстью, чтоб сердце колотилось, как у воробья в руках. А не вот это…

Девушка передразнила глухим голосом:

— «Агнешка, помолись перед сном. Агнешка, не гляди на мужчин. Агнешка, не смей смехом громким бесов призывать».

Она фыркнула, хохотнула тихо, вкрадчиво.

— Боже, какой же он был смешной в ту ночь. Я клянусь, если бы кто-нибудь подсматривал, он бы со смеху подох. Мужик, герой, землевладелец, судиться ездит в Краков, а в постели… как мальчишка, у которого игрушка не работает.

— Угу. —

— А знаешь, Мешко, я не виновата, что смеюсь. Я бы и рада уважать его, но за что? За пузо? За храп? За то, что даже собака во дворе выносливее? Ха! Ты хоть представь: раз, два, и всё. А потом лежит, сопит, будто с поля камни таскал. Господи, у меня больше удовольствия от того, как девки на ярмарке яблоками торгуют.

Мешко тяжело вздохнул.

— Вот и подумай, — прищурилась она, улыбаясь, — разве можно такую жизнь терпеть? Я ж не икона, чтоб пылью покрываться на полке. Я женщина. У меня кровь течёт, как у всех. Я хочу любить, хочу смеяться, хочу, чтоб моё тело не лежало впустую, как чурбан. Ты понимаешь?

— Понимаю. —

— Вот и славно. — поцеловала она его в шею. — А теперь скажи честно, когда я так рассказываю, тебе смешно или жалко его?

— Ну…

— И то, и другое, да? — подытожила она сама, качнув головой. — А мне вот нисколько не жалко. Пусть спивается, пусть за своими бумагами гниёт. Мне плевать. Я здесь. С тобой. И это моя жизнь.

Она откинулась назад, на его грудь, и закрыла глаза, как будто сама себе вынесла приговор. Но Агнешка вдруг вздрогнула.

— Что это? — прошептала она.

— Это ветер.

Но он услышал. Шаги. Тяжёлые. Не человеческие. И вой, знакомый, как кошмар.

Он выскочил из воды, как ужаленный. Схватил меч, что всегда лежал рядом, даже в любви он не расставался с ним. Сталь блеснула в свете свечей.

Дверь взорвалась от удара. Зверь ворвался. Глаза жёлтые. Клыки в пене. Но Мешко узнал его. Это был Павел. Его оруженосец. Его грешник. Его тень.

— Нет… — прошептал он.

Агнешка закричала. Зверь бросился вперёд.

Мешко парировал, голый, мокрый, как новорождённый. Удар. Уклон. Рубящий удар по бедру. Зверь взвыл, но не отступил. Он был быстрее, чем тот в часовне. Злее.

Они сражались среди мебели, опрокидывая столы, роняя свечи. Одна упала на льняные шторы. Пламя вспыхнуло мгновенно.

Огонь побежал по стенам, по коврам.

— Беги! — крикнул Мешко, отбиваясь от зверя.

Но тот бросился на него снизу, как змея. Мешко упал, меч выскользнул. Зверь вцепился в горло.

И тогда, с последним усилием, Мешко дотянулся до кинжала, что упал вместе с его одеждой на пол и вогнал его в глаз чудовища. Зверь взвыл, отпрянул.

Мешко вскочил, схватил меч, занёс его над головой.

Он рубанул. Сталь вошла в шею. Голова отлетела, ударилась о стену. Тело рухнуло. И тут же началось обратное превращение. Шерсть исчезла, кости захрустели, и на полу лежал мёртвый Павел, голый, изуродованный, с выражением ужаса на отрубленной голове.

Огонь охватил всё.

Мешко схватил Агнешку, обернул её толстым льняным покрывалом, схватил сапоги и кафтан, и выпрыгнул с ней в дверь, прямо на лестницу.

Они выбежали на улицу, дрожащие, мокрые, в одном покрывале.

У порога лежало тело Войцеха, разорванное. Мешко переступил через него, не оглядываясь.

Вокруг уже собралась толпа, люди с факелами, женщины с вёдрами. Крики: «Пожар!» «Господь карает!»

Мешко и баронесса смешались с толпой, как тени. Никто не узнал их. Никто не спросил. Огонь съедал всё, тела, следы, грех.

Он улыбнулся про себя. Огонь, лучший чистильщик.

Через четыре дня к Мешко прибыл гонец от Конрада. Поручение: отправиться в Краков, к королю Владиславу Локетку, с донесением о границах с пруссами. Долг звал. Война не ждала. Но Мешко уже не чувствовал себя воином. Он чувствовал себя призраком.

Через пять дней Агнешка слегла. Выбежав в ту ночь мокрой на холод, она схватила морозную лихорадку. Через три дня её тело покрылось багровыми пятнами, дыхание стало клокочущим. Она умерла в бреду, шепча имя Мешко, как молитву.

Агнешку де Лисовну похоронили в могиле у церкви. Никто, как казалось рыцарю, не знал, что она была любовницей рыцаря. Все думали, просто жена старого барона, умершая от болезни.

Мешко не пришёл на похороны. Он стоял на городской стене и смотрел, как маленький погребальный кортеж ползёт к кладбищу. Ветер донёс до него запах ладана и влажной земли. Он не почувствовал ничего. Пустота, что поселилась в нём в той часовне, лишь разрослась, поглотив и скорбь. Агнешка была последней нитью, что связывала его с миром плоти, с миром простых желаний. Теперь и эта нить сгорела.

И тогда впервые за месяц он попытался помолиться. Он зашёл в собор Святого Зигмунта, огромный, гулкий, пахнущий воском и вечностью. Преклонил колени перед распятием. Попытался сложить слова в молитву, но они рассыпались, как труха.

— Господи… Если Ты есть… Скажи мне, кто из нас был зверем? Я, что убил? Павел, что стал зверем по моей вине? Или Ты, что заставил меня убивать?

Никто не ответил. Лишь лики святых с фресок смотрели на него с холодным, отстранённым равнодушием. Их глаза были пусты, как небо над Мазовией. Только ветер, как тогда, в лесу, прошептал что-то на языке, которого он не знал.

Мешко вернулся на пепелище. Дважды встречался с волколаком. Дважды остался жив. Но в памяти всплыли губы Агнешки. Тёплые, мягкие, живые. Теперь их больше не будет. Никогда.

За спиной, движение. Резко обернулся. Не успел. Лицо неприметное, бородатое. Металл блеснул, ударил. Один. Второй. Третий раз.

Мешко согнулся, сжал живот, чувствуя, как жизнь вытекает наружу вместе с теплом.