Страница 4 из 7
Он пытался отвлечься. Агнешка. Её смех, звонкий, скабрёзный, пахнущий вином и грехом. Её груди, белые, как молоко, её волосы, блестящие в свечном свете. Но вместо неё снова и снова всплывали глаза, жёлтые, немые, полные усталости. В них не было ярости. В них было одно только молчаливое прошение: убей.
И Мешко убил. И этим убил себя.
«Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём!»
Мешко сглотнул. И вправду, во рту у него была зола.
Над лесом поднимался дым. Черный, жирный, как смола. И рыцарь понял: этой ночью он не победил зло. Он стал злом. Пламенем, что жрёт всех подряд.
«Господи… если я Твоё оружие, то скажи — чьей же рукой держишь Ты рукоять? Моей? Дьявольской? Или, быть может, Ты сам давно дьявол?»
— Пан, — прохрипел Павел. — Мы ведь… во имя Господа, правда? Не зря кровь… не зря пламя?
— Во имя Господа, — глухо ответил Войцех. — А во имя чьё ещё?
Мешко посмотрел на них и вдруг хрипло усмехнулся.
— Если это во имя Господа, то хотелось бы знать, кто ж тогда во имя Дьявола творит.
— Собаки нас сожрут, — выдавил Павел. — Кресты не помогут. Ведьма сказала…
— Да заткнёшься ты уже наконец! — рявкнул Мешко. Но голос его дрогнул.
Они ехали дальше, в сторону Плоцка, к войне и долгу, который вдруг стал дешевле дохлой крысы. Позади трещало пламя. Лес шептал. И каждый шорох в этом лесу был как шаг.
На рассвете Павел вскрикнул:
— Пан! Видели?! Глаза! Жёлтые! Как у того…
Мешко не повернул головы. Смотреть, значит признать. Признать, значит сойти с ума.
— Ветер, — сказал он. — Там только ветер.
— Ветер? — фыркнул Войцех и перекрестился дрожащей рукой. — Твой ветер скалится, пане. Зубы точит.
Мешко не ответил. Только кашель вырвался. И горечь золы на языке.
Они ехали вглубь леса, и лес глядел им вслед. Жадно, насмешливо. А в груди рыцаря, там, где некогда жила вера, теперь тлел огонь. Чёрный, холодный огонь проклятия.
* * *
Слушайте, слушайте, добрые люди! Расскажу я, — как рыцарь Мешко с дружками в Мазовии по грязюке тащился.
Дороги там, скажу я вам, дьявол сам чертил. Чтоб грешники ещё при жизни знали, каково жопой по углям елозить. Шли они, значит, по колено в трясучке. Сапоги чавкают, кони застревают, небо висит низко, серое, как портянка, что с осени не стирана. Морось такая, что и дьяволу мерзко.
Мешко, мол, молчал, в свои думы погружённый. Мысли чёрные, липкие, как та грязь. А рядом его оруженосец Павел, белый, как мука, руку к плечу тянет, рана гноится, смердит. Ещё день-два, и в могилу.
Ну, а вечером свет в тумане увидали. Корчма. Не двор для панства, не господский стан, а именно корчма. Брёвна чёрные, крыша покосилась, дым едкий, запах кислятины и чего-то жареного… Только не спрашивайте чего. Я, братцы, подозреваю, не свинина.
— Ну хоть крыша над башкой, — буркнул Войцех. — И кружка, что покрепче барской мочи.
Зашли внутрь. Там дым столбом, потолок низкий, людишки вонючие, столы сколочены топором да матом. В центре, пьянчуга местный, рожа красная, как морковка. Борода в крошках и супе вчерашнем. Кружкой стучит, орёт, будто сам пророк.
Сели Мешко с дружками в угол. Им похлёбки сунули. В похлёбке что-то плавало, хвостатое. Я бы, признаться, ложкой не тронул. Но они жрать стали. Не до носа.
А пьянчуга тем временем вещает: мол, была ведьма Ядвига, старая, кособокая. С лесом шепталась, травки знала, хворь наслать умела. Плебан Януш ей сказал:
— Отрекись, сатанинское отродье!
А она ему прямо в харю хохочет!
— Твой бог в церкви сидит, а мой, в каждом дереве, в каждом волчьем следе.
Тут он рыгнул. Свечи погасить мог, чесслово! Мужики заржали, кто-то даже похлопал.
— Ну и проклял её плебан, — орёт тот. — Чтоб род её сгнил! Чтоб дитя её дитяти — чудищем родилось! А дочка у неё была, красавица. Как цветок. Только с червяком. Понесла. А от кого? От лешего? От болотного рогатого? Хрен его знает!
И вот, говорит, девка подохла при родах, а ублюдок выжил. Мальчонка. Но не простой. Под луной, мол, в волка обращался! Волколак! Проклятье сбылось!
Тут он пуканом громыхнул, пузо похлопал, «ах!» сказал и рылом в стол рухнул. С храпом.
Все заржали, толпа загудела, будто и не было сказки. Только Павел сидел белый, как саван, глаза стеклянные. Мешко, тоже молчал, смотрел, как храпит пьяница, как мужики жуют… и понимал, что весь мир, та же самая корчма. Пьяные байки, грязь, смрад. И страшнее всего то, что иногда эти байки оказываются правдой.
Вот так-то. Не верьте бабкиным басням. Или верьте, да почаще креститесь. Потому что если в корчме кто-то орёт, что волколак по лесу бегает… то будьте уверены: скоро встретите. Только лучше бы вам не встречать его.
* * *
Через неделю после того, как его кости перестали дребезжать после проклятого пути по мазовецкой грязи, Мешко из Рембайлув наконец-то позволил себе роскошь отвалиться на лавку и впервые за три недели вздохнуть. Тело болело, как у старого коня после ярмарки, но душа… душа скреблась когтями. Видел он те глаза. Жёлтые. Немые. Просившие. Да чтоб их леший растрескал.
Теперь же был он здесь. В домишке за воротами Плоцка, возле Нурца, в гнезде, что одна хитрая вдова держала для тех, кто хотел согрешить потише. Там ладан гнал запах падали, а вместо шёпота молитвы звучали вздохи и стоны похоти.
В купели парилась трава, лаванда, шалфей, соль. Вода пахла так, будто её настояли на девичьих волосах и ведьминых кореньях. Агнешка сидела между его колен, плечи белели, волосы золотом струились по воде. Смех её, мягкий, как шёлк, но в том смехе прятался коготок.
— Ты дрожишь, — сказала она, чуть обернувшись.
Голос девицы был лёгким, как песня, но в словах, насмешка.
— Словно парень, которого впервые ведут к постели.
— Вода стынет, — буркнул он, прижимая её к себе.
Он не признался, что стынет не вода, а сердце. Что дрожь в нём от луны и памяти.
Агнешка улыбнулась уголком губ, как кошка, что поймала воробья.
— Старый мой… — протянула девушка слова, будто пробуя их на вкус. — Уехал в Краков. Судиться. С роднёй своей глупой. Пусть там хоть друг другу горло перегрызут, мне ни жарко, ни холодно. А мы будем здесь. Одни.
Она обернулась, коснулась губами его шеи. Мешко закрыл глаза. Хотел забыть всё, кроме её кожи, кроме этого мгновения.
— Вернётся, конечно, — продолжала она, будто нарочно. — Когда-нибудь. Ползком приедет. Старый, уставший. Снова будет ворчать: «Агнешка, сиди тише, Агнешка, не смейся громко, Агнешка, глаза потупи».
Она передразнила тихо, вкрадчиво, так, что даже в насмешке её голос звучал приятно.