Страница 56 из 59
Она шумно и с поцелуями ворвалась в московский военный госпиталь прямо с аэродрома. Притащила кучу всяких бутылок и сувениров врачам и медсестрам, а ему роскошный подарок — цифровую японскую зеркалку. Такую Глеб видел у западных корреспондентов в Москве. Долго расспрашивала его о Чечне, о том, как все было, вызвала жену Сереги в госпиталь и несколько часов провела с ней, объясняя, что и как случилось, и передала ей деньги, которые Глеб собрал для выкупа.
Сидя на его кровати, она разглядывала фотографии, которые он там сделал, и даже всплакнула над тремя — над смертью Сереги, смертью старика и его портретом у блокпоста.
Когда он дополз до своих, его почуяли собаки и всех переполошили. Он понял, что нельзя шевелиться — иначе в темноте пристрелили бы на месте. Так и валялся в кустах до рассвета, а тогда и сделал несколько кадров, чтобы Инге передали, если что.
На пленке была невероятно экспрессивная, с искаженной перспективой, картинка — его лицо и сапоги возвышавшихся над ним солдат.
Инга осталась в его палате на ночь, смеялась над его страхами по поводу недовольства персонала и занялась с ним каким-то чудным, откровенным и очень острым сексом. Все было так, будто и не было у них никакой внутренней размолвки, будто чувство только вспыхнуло между ними, и они пробовали невероятную сладость сближения. А раненая нога вела себя по-товарищески и не мешала.
Под утро Инга раздвинула шторы и, совершенно обнаженная, начала позировать ему, требуя испытать «японца». Потом они разглядывали фотографии и как дети веселились, прикидывая, какие из снимков можно было бы послать в «Плейбой».
Вдруг он неожиданно заснул, и снова пришел этот сон — Инга бежит по какому-то шоссе, и кричит, и зовет его, а за ней бегут люди в форме, и, испугавшись, проснулся и услышал тихий, еле различимый шепот.
Она сидела на подоконнике и говорила по мобильнику, черному пижонскому телефону, который привезла из-за границы. Говорила она тихо, но в гулкости пустой палаты было слышно все отчетливо. Глеб понимал, что получается нехорошо и он как будто подслушивает, но не знал, как прекратить это, потому что сил не было, даже чтобы облизнуть пересохшие губы.
Инга долго с кем-то прощалась, и этот человек был явно для нее очень дорог — говорила она по-сербски, но слова-то были все знакомы.
Закончив, она уткнула голову в колени и зашептала горячо:
— Почему ты не вразумил меня? Как мне жить со всем, что я помню? Почему Глеб отпустил меня? Вразуми меня, пожалуйста, и помоги — прошу тебя — ты же видишь, боже, моя душа разломана пополам!
Потом быстро взглянула в сторону Глеба. Увидела его открытые глаза и поняла, что он все слышал. Присела на край кровати, и они долго молча смотрели друг на друга, потом она прижалась к нему, а он кончиками пальцев гладил ее по голове, не понимая, что он услышал.
Вдруг она склонилась к его руке и коснулась ее сухими, словно воспаленными губами и совсем без интонации, монотонно, спокойно начала рассказывать про поиски своих ребят, которые в Боснии бесследно исчезли, словно их никогда и не было на земле.
— В одном месте была засада мусульман-босняков. Может, и случайно так вышло, там много банд бродит. В подвале сидела дней пять и думала, что живой больше не буду, не выйду оттуда. Кого выводили наверх, не возвращались, и во дворе все время стреляли. Крики до сих пор слышу, ужасные, очереди их заглушить не могли.
— Военные?
— Крестьяне. Простые люди.
— Их-то за что?
— В Чечне Серегу за что? Потому что сербы. И врут, что на той войне они были звери. Там все были звери. И босняки, и хорваты. Я видела. Они тоже убивали, и знаешь, даже страшнее были.
— Почему?
— Потому что радовались очень при этом, будто счастье наконец им выпало.
— Все как у нас.
— С виду — нормальные люди. Женщин отправляли к ним в казармы и там мучили их ужасно — я видела. — И замолчала, раскачиваясь взад и вперед.
— Иван — это кто? — вдруг спросил он.
— Иванко. Он вытаскивал меня оттуда, и, если бы не проследил мой маршрут и не добился группы солдат, я не вернулась бы.
И она начала просить у него прощения, странно так, будто приговаривала, заплетала этой просьбой другие, страшные, слова.
Такой слабой Глеб никогда ее не видел. И эта неожиданная слабость, которой он никогда не предполагал в ней, была настолько обезоруживающей, что Глеб откликнулся. Сердцу было горько, но женщина эта была ему очень дорога — так дорога, что дышать становилось трудно, если он случайно думал, что останется без нее.
Он обнял ее, и она вздохнула глубоко, легла рядом, прижавшись к нему, и вдруг легко уснула, уткнувшись носом в его плечо.
На среднем пальце правой руки, охватывая его тусклым серебром, чуть поблескивало кольцо с маленьким темно-зеленым камнем, красивое, которого раньше Глеб не видел. Он отвел от него глаза и решил, что подарит ей другое, гораздо лучше, и сожалел, что был так слеп, когда отпустил ее, начал просить бога вразумить его, а потом уснул.
На больничных простынях лежали два изранивших друг друга, очень разных человека, мечтавших об одном — остаться вместе навсегда. Чтобы соединились не только их тела, но и души.
Сомкнулись их желания вовремя, потому что жизнь вокруг становилась все непонятнее и страшнее.
Взбаламученная неистовая страна неслась куда-то, раскачиваясь на колдобинах терактов, оставляя на обочинах слабых и убивая сильных, которые пытались остановить ее безумный бег.
Гремели взрывы в метро, взрывались самолеты и шахты, дома и поезда. После «Курска», забравшего на дно сотню ни в чем не повинных ребят, был «Норд-Ост» с умерщвленными секретным газом людьми, и Беслан, где над развалинами школы парили листы из школьных тетрадей — словно души погибших детей поднимались в небо, улетая от ненависти, обуявшей взрослых.
Но что удивительно — чем больше крови, насилия, предательств происходило вокруг, тем успешнее складывалось у Глеба с работой: казалось, все человеческое перестало интересовать людей. И жизнь вокруг теряла реальность, превращаясь в серию фотографий, которые, словно горячие пирожки, расхватывали журналы и агентства.
Неожиданно Глеба позвали в Германию, и после полумесячного мучения с визой он улетел в свою первую заграницу.