Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 59 из 59

Это уж не говоря о двух выставках в Доме фотографии и Манеже, с тучей фотографий, которые надо было оформить и развесить, командировке на Курилы, где взорвался вулкан, и в Питер, на трехсотлетие.

Вот так и получилось, что за заботами этими и в отсутствие всяких вестей от Инги проскочило лето.

Осенью обратно в Москву не собрался. Иногда, из-за поздней работы или по пьянке, заползал в запустелую квартиру, но уснуть там не мог, вслушивался в каждый скрип и движение воздуха. Он и не думал, что расставание выйдет таким горьким. Это было похоже на то, как из затянувшейся вроде раны, по одной выдергивают нитки, которыми ее зашивали. Даже и без водки он вдруг начинал кричать, обзывая Ингу всякими непотребными словами, давая себе зарок — больше никаких чувств, кроме самых простых, никакой привязанности, кроме родственной, никаких обязательств, кроме деловых. И плакал, неожиданно много плакал, разговаривал громко, что-то объясняя себе или выясняя у кого-то безгласного наверху — держать слова внутри мочи не было.

Утром ему позвонил Тихий первый раз за десять лет. После смерти Ольги Глеб потерял его из виду — слышал от Тимофеича, что занялся Серега бизнесом, и успешно, стал хозяином того самого месторождения аметистов, которое осматривали в Варзуге, имел еще несколько лицензий, но в дефолт разорился и куда-то исчез.

Голос Тихого был слабым и спокойным. Он сказал, что ждет его, но времени совсем в обрез.

Лежал он в одноместной палате, похудевший так, что, казалось, кости при движении побрякивают в футляре кожи.

Тихий долго смотрел на Глеба, будто изучая его заново и сравнивая с прежним. Потом махнул рукой, чтобы он садился, пресек всякие сочувственные разговоры и начал сразу о деле. Просил позаботиться о его сестре, которая жила в Норильске с четырьмя детьми и без мужа. Дал номера счетов и нотариальную бумагу, по которой Глеб выходил его поверенным, имеющим право распоряжаться всем, что Сергей скопил:

— Жене бывшей отдашь, сколько написано, не больше — остальное сестре и детям.

Разговор давался ему с большим трудом, он даже побледнел и покрылся потом, но не обращал внимания на уговоры Глеба передохнуть. Таким спокойным и строгим Глеб его никогда не видел. Тихий спросил у него о делах, послушал немного и прервал резко:

— Тебе сколько, полтинник уже? И все не взрослый?

— Да ладно тебе!

— Ничьей вины в твоей маяте нет, — сказал он. Потом отдышался и продолжил: — Про Ольгу не забывай и за могилкой ухаживай. В том, что случилось, и мой грех есть.

Потом побледнел ужасно и попросил позвать сестру. После укола ему стало полегче — не хотел Глеба отпускать, все вспоминал экспедицию и разные смешные случаи, а потом рассказал про то, как отремонтировал эту самую палату, которая была до него просто хлевом, и добавил:

— Здесь последняя станция.

Вечером Глеба к нему уже не пустили. Тихий умер.

Через день была панихида. Церковь Козьмы и Дамиана оказалась отгороженной по всем улицам и переулкам желтыми металлическими барьерами — по чьей-то срочной команде начали укладку плитки на пешеходной зоне, от мэрии до Лубянки, что Глебу показалось довольно символичным.

В церкви шла субботняя заутреня. Толпа празднично разодетого народа стояла в ярко освещенной центральной части, а в боковом сумрачном пределе переминались около гроба тихие люди в темных печальных одеждах. Из прошлой жизни собралось много людей, пожалуй, все, кто мог добраться, потому как ребятам из экспедиции перевалило давно за шестьдесят — Глеб был самый молодой.

С амвона на всю церковь, усиленный микрофоном, разносился радостный голос священника, призывавшего паству к добру, любви к ближнему и справедливости. Вокруг потрескивали свечи, воткнутые в светлый песок перед иконами. Язычки их пламени, слегка колеблющиеся в струях теплого воздуха, мешали вглядеться в бездонные глаза ликов.

Глеб постоял у поминального креста, где попросил для Тихого покоя и прощения, а заодно сказал и добрые слова всем своим, кто покинул его. Служба все не заканчивалась, он поставил вторую свечку Чудотворцу и только начал разговаривать с ним о своих бедах и необходимостях, как наткнулся на взгляд укутанной в черный платок высокой женщины в пальто до пят, которая была так похожа на Ингу, что он даже вздрогнул.

Он поклонился ей вежливо, а она через паузу ответила, и только из-за этого движения через несколько секунд он понял, что ошибся.

Странная кода этого в общем-то трагического момента: заканчивая службу, вновь возликовал священник. Народ повалил к выходу, сопровождаемый громкими объявлениями о сборе средств каким-то заключенным, о воскресной школе, о лекциях. Они эхом разносились по церкви, превращая ее в подобие вокзала.

Гроб с Тихим все стоял сиротливо в темном пределе, скромно дожидаясь внимания и тишины. Пономарь нетерпеливо выслушал слова прощания, отчитал положенную молитву, торопливым гнусавым голосом утешил собравшихся и, погрузив всех в облако ладана, скользнул куда-то в глубину церкви.

После похорон Глеб потащил всех к себе домой, где Демидовна накрыла стол для поминок. Посидели крепко, выпивая за Тихого и за молодость, которая улетела как стрекоза к другим берегам. На ночь всех приезжих, человек восемь, уложили по комнатам. Когда все угомонились, он поставил на кухонном столе свой любимый портрет Инги — с обложки «Огонька»

Наутро уже мчался на дачу. Шоссе было не по-летнему просторно. Глеб, убаюканный движением, погрузился в какое-то безмятежное пространство, оставив своему шоферскому автоматизму наблюдение за дорогой. Он тонко ощущал разницу в течение времени внутри кабины и снаружи, воспринимая быстроту как бесконечную плавность — движение тогда становилось красивым и походило на воду в реке. Выбрав свое течение, следовало плыть только в нем, не поддаваясь желанию первенства или конкуренции с другими течениями. Уступать, убыстряясь — эти два понятия были главными на дороге, и не только на ней.


Понравилась книга?

Поделитесь впечатлением

Скачать книгу в формате:

Поделиться: