Страница 57 из 59
Встречали его по-серьезному — с машиной, пятизвездочной гостиницей и разными приемами, закончилось все подписанием контракта не только на серию его фотографий о событиях в Москве и из Чечни, но и на дальнейшую работу со знаменитым швейцарским издателем, который специально прилетел в Мюнхен, чтобы повстречаться с ним.
Домой Глеб вернулся прямо в день объявления дефолта, с солидной пачкой немецких денег и кредиткой женевского банка. Они с Ингой были тогда, наверное, самыми спокойными и счастливыми людьми в безденежной столице.
Время для покупок было золотое, и они смогли расселить запущенную до безобразия коммуналку на Пречистенке, в центре Москвы.
После ремонта получилось человеческое жилье, в тихом переулке, на последнем, седьмом этаже — полное воздуха из-за высоченных, почти пятиметровых потолков и широких окон. У каждого появилось по спальне — у Инги даже с собственной туалетной с окном, — а еще они владели просторной кухней при внушительного размера столовой, маленьким кабинетом для сценариев Инги и кладовкой, где он планировал устроить себе фотостудию.
Инга вела успешные ток-шоу на телевидении, но некоторые уже говорили о ней как о будущем большом теленачальнике.
У Глеба появилось отчество на визитной карточке и статус знаменитости.
Появляясь вместе на всяких смотрах, премьерах, концертах, приемах и на фоне настоящей эпидемии разводов, поразившей близких и дальних знакомых, они казались идеальной парой, настоящим образцом семейной жизни.
Дома было спокойно, слаженно, привычно, удобно, уютно, основательно и солидно.
Треснул этот великолепный выставочный хрусталь в один момент. И никто не мог понять, что в их жизни стало той точкой, одно прикосновение к которой
Они здорово забегались в это время. Он из-за матери, которая после смерти отца совсем обессилела и нуждалась в постоянном присмотре, она — из-за дочки, которая так и не простила ей нового замужества — гуляла по-черному с кем попало, и, чтобы не подсела на наркотики, пришлось отправлять ее за границу, подальше от московских соблазнов.
Так что, когда вдруг обнаружилось, что Инга уже на четвертом месяце и надо рожать, он сильно обрадовался, потому что наконец у них получится полная семья.
Но Инга словно остервенела — обвиняла его в легкомыслии. Говорила, что и так дочкой наелась по самые уши и что ей вполне достаточно в семье одного ребенка, то есть его. Она все раздражалась и раздражалась на его недоумение и обиду и кричала, что он ее не жалеет и что двойную ношу она не потянет.
Когда он начал уверять ее, что переменится, и будет стараться, и будет помогать, начал упрашивать, умолять, она повернулась к нему спиной и сказала тихо:
— Мне рожать — я и буду решать.
— Но ведь уже четвертый месяц, там ведь настоящий человечек, уже живой!
Она вдруг криво улыбнулась одними краешками губ и ушла к себе.
В больницу она поехала одна, отказавшись от его помощи. Собиралась долго, медленно, была невероятно сосредоточенная, как каменная была. Но он-то знал ее уже как облупленную и понимал, что она была очень растерянна, испуганна, может быть, ждала от него нужных слов или действий, но у него они закончились, что называется, еще вчера.
Вот так и теряют люди друг друга, не умея простить вовремя и вовремя обнять, именно вовремя, секунда в секунду.
Глеб Григорьевич знал, что это было убийство и почему оно совершилось.
Он все равно оставался ребенком для нее — капризным, упертым, непредсказуемым, фанатично преданным своей фотокамере, и никакие его деньги, талант, никакая его мужская харизма не могли ее заставить поверить ему до конца, заставить рискнуть ради еще одного, такого же.
Инга любила его, как умела — как часть себя. Стать частью его она не могла. Не хотела. Может быть, потому, что была создана женщиной другого мужчины.
Пять дней, пока ее не было дома, Глеб провел на даче. Мама уехала погостить к брату под Питером. Демидовну он отправил вместе с ней, поэтому мог выпивать, сколько душа просила. Утром нашел рядом с собой исписанные рваным почерком листки со стихотворением — опять его по пьяни, видно, подстерегла тоскующая муза.
Написанное на одном дыхании стихотворение было похоже на кусок неостывшего металла или брусок взрывчатки, готовой взорвать все вокруг. Что делать с этим, он снова не знал, и опухший в зеркале тоже.
Очнулся от громкого стука в окно. В стекло долбила клювом сорока Машка. Она поселилась на участке, как только там появился их дом. Она его одного не боялась — так, немного жеманничала, обозначая женскую неприступность, но еду с рук брала и даже прыгала на плечо, когда вечером он посиживал на скамейке у дома. Машка сразу как-то поняла, что опасности от него не будет.
С Ингой, когда она на выходные появлялась на даче, сорока вела себя подчеркнуто корректно, но близко к себе не подпускала.
Когда Глеб Григорьевич остался один, то завел себе Феклу — хотелось кого-нибудь гладить иногда.
Равновесие было нарушено, потому что Фекла тут же начала выживать птицу с участка, не отступая от нее ни на секунду.