Страница 54 из 59
— Никто не будет связываться с этим из-за простого работяги. Люди с Кавказа могут много и легко обещать что угодно, но какой за этим будет настоящий смысл и цена — неизвестно.
Глеб не стал обижаться на ее слова, понимая, что она никогда не бралась за то, что было почти безнадежным, не умела.
Домоуправительница ушла отдыхать, и Глеб Григорьевич, чтобы не шуметь машиной, сварил себе кофе в турке. Меланхолически помешивая ложечкой густую коричневую массу, закипавшую по краям ажурным кружевом из множества пузырьков, он пытался понять, смог бы сейчас так поступить, как раньше? Пожалел бы он денег, которых теперь у него было неизмеримо больше? — тогда ему, при всех заказах, хватало в обрез на съемную квартиру, пленку с химикатами и цветы для Инги. Пожалел бы он себя, зная теперь не понаслышке, что происходит в Чечне со спасателями? Умудренный опытом, он даже думал теперь по-другому, а уж действовал бы сейчас наверняка правильней, чем тогда. Но назвать себя просто добрым, честным и хорошим, наверное, уже не мог. А у того Глеба это еще получалось.
Тимофеич, выслушав историю и оценив размер бедствия, не задумываясь, предложил выкупить у Глеба часть его тюменских акций. Неожиданно оказалось, что денежный «воздух» этот очень неплохо стоил, и вырученной суммы вполне хватало на объявленный за Серегу выкуп. Сейчас эти акции стоили бы очень много, и Глеб Григорьевич трижды подумал бы, прежде чем решиться, но тогда он хотел испытать судьбу, поэтому не думал о риске и тем более о будущих барышах. И возможно, это было правильно.
— Удастся вернуться живым — значит, буду жить как прежде, и даже лучше. Если нет — значит, так на роду мне написано.
Только что думала об этом Инга, он не знал. Она не умела упрашивать и объясняться. Позже она сказала ему, что он ее сильно обидел тем, что отделил от себя и что никакая ее любовь его не могла удержать. И все из-за детских воспоминаний и странного чувства благодарности. Никакие чужие страдания не искупали для нее гордыни Глеба.
На следующий день после его отъезда она улетела в самое пекло хорватско-сербской резни. Там пропали оператор с журналистом, давние ее приятели, от которых уже месяц не было никаких вестей.
Разомкнув объятия, они рванули в разные стороны, зачем-то испытывая на прочность общую судьбу.
Холодно, холодно, холодно, холоднохолоднохолодно…
Ночной горный холод пронизывал его насквозь, и он очнулся от своего же стона, с трудом разлепив искусанные мошкарой веки. Утро еще не наступило, и, значит, пока можно было не бояться.
Как он в темноте ухитрился отыскать эту расселину между камнями на берегу горного ручья, в которой был укрыт полностью от преследователей — он и сам не понимал. Не понимал, как не сорвался в темноте с обрывистого склона. Не понимал, почему случился сильный дождь, и его потоки так промыли листву и траву, что пускать собак по его следу было теперь бессмысленно. Все приметы этого спасительного места — и водопад, который с высоты летел вниз, разбиваясь мириадами брызг, и высокое дерево, бессильно повисшее на склоне после удара молнии, которая обуглила его и разломила надвое, и неестественно красный цвет валунов на отмели у противоположного берега — все это он хорошо запомнил… Серегу, уже мертвого, дотащило сюда бурное течение реки. Его школьный друг лежал на спине, касаясь белобрысой головой волны, и она медленно покачивала ее, будто баюкая…
Все это так глубоко врезалось в его память, что когда лет через пятнадцать он попал в замиренную вроде Чечню на день рождения бывшего мятежника, а теперь главного падишаха всего лукавого чеченского народа, то, нащелкав снимков и отработав на празднике положенное время, выпросил себе транспорт до селения в горах и с помощью местных проводников и единственной фотографии, которую тогда еще рискнул сделать, нашел свое прежнее убежище.
А среди проводников он вдруг признал одного из тех, что сторожил его с автоматом — они столкнулись глазами, и, когда Глеб показал ему язык, чеченец захохотал от неожиданности.
Но руки они друг другу так и не подали.
Из Моздока Глеб выбрался вместе с десантниками на броне БТРа. Пробраться в глубь мятежной территории Глебу помогал вездеход — сопроводительное письмо, подписанное генералом с птичьей фамилией. Познакомился Глеб с ним на баррикадах у Белого дома — он подарил ему, тогда еще майору, несколько его фотографий на фоне танков его полка, и, видимо, они сильно генералу польстили.
Был у Глеба и еще один пропуск, от министра с другой птичьей фамилией, но этим он старался не пользоваться — министр не нравился не только ему, но и солдатам на блокпостах.
Эти пропуски и спасли ему жизнь, потому что, когда его обыскали боевики и в боковом кармане куртки нашли только десятую часть требуемой для выкупа суммы — остальное хранилось в ячейке банка — судьба Глеба была решена.
Его выволокли во двор и бросили на камни. Он услышал, как кто-то передернул затвор «калаша», и начал прощаться с мамой и Ингой. Но казнь остановил высокий человек, вовремя выскочивший из дома, — в руке он держал его пропуски.
Глеба приняли за важную птицу — но уважение и интерес к нему значительно возросли, когда кто-то притащил из леса его рюкзак с фотоаппаратами. Ну не мог он, тщеславный фотограф, отказать себе в счастье привезти репортаж из воюющей Чечни! Хотел и друга спасти, и прославиться — поэтому огреб по полной. Амбиции и глупость дорого ему стоили — выкуп за таких, как он, составлял миллионы.
Так он оказался в яме. Подняли решетку над дырой в земле и толкнули вниз, не заботясь, как он упадет с трехметровой высоты. Когда глаза привыкли к мраку, а нос к вони испражнений, он разглядел среди лежащих на земле неподвижных тел тело Сереги. Школьный друг лежал на спине и не шевелился. Светлые его волосы были измазаны грязью и кровью, и когда Глеб подполз к нему, то увидел на месте правого уха кровавую запекшуюся рану. Как ни странно, с ремня Глеба не сорвали фляжку с водой и настойкой на женьшене, и когда Глеб разжал Сереге зубы и влил ему в рот несколько капель, он коротко застонал и открыл глаза.