Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 53 из 59

И еще одну близость смерти помнил Глеб. Это снова было рядом с бело-розовым домом-тортом Верховного Совета на Пресне.

Он сидел на крыше вместе с ребятами из «Времечка», у выхода из слухового окна, на чердаке углового дома, рядом с Бородинским мостом. Отсюда были хорошо видны танки на мосту и неожиданно густые, словно от горящей нефти, клубы жирного черного дыма, которые вырывались из разбитых окон Верховного Совета. И вдруг с соседней крыши застучал пулемет, разрезав длинной очередью туловище троллейбуса, застрявшего на перекрестке. Посыпались осколки стекол и послышался крик людей — они, как в театре, расположились на балконах, беспечно наблюдая за войной. Глеб только что нагнулся, чтобы сменить ракурс съемки, и был осыпан осколками кирпича от пуль, ударивших прямо над его головой в вентиляционную трубу. Он оцепенел, с огромным запозданием поняв, что смерть просто играет с ним. Она точно знала момент, когда не промахнется.

Но тогда он только выдохнул и снова ухватился за аппарат. Жадные языки темно-красного пламени вылетали из оконных проемов и вновь исчезали внутри — там, где прятались от гнева президента его бывшие друзья.

Потом объектив выхватил три танка, стоявших напротив Белого дома и паливших прямой наводкой. Происходившее казалось похожим на новомодную компьютерную игру, если бы не звуки от отстрелянных гильз — они вылетали из-под башен и, раскатываясь по асфальту, сталкивались и перезванивались, иногда практически тон в тон совпадая с перезвоном часов на Спасской башне. Звон кремлевских часов доносился из маленького радиоприемника, который был зажат в руке лежавшего на соседнем скате крыши убитого человека.

Закончилось одно время, в котором с гортанным мрачным клекотом «Ур-р-р-а!», в языческом быстром движении, чуть пригнувшись друг за другом, летели по кругу возникшие из тьмы времен бородатые шамилевские воины, а на трибуне возле здания бывшего обкома КПСС в расшитом золотом белом генеральском кителе их приветствовал маленький чеченский Наполеон. Потом пришло время атак друг на друга бывших строителей коммунизма — время появления на месте зеленого уютного Грозного чеченской Герники, время полного разгрома непобедимой и легендарной под командованием генерала с залитыми водкой глазами, который по обычной привычке советских командиров усеял трупами мальчишек улицы и площади города.

А у Инги с Глебом началось время, когда между ними что-то начало происходить.

Он чувствовал, что их отношения уперлись в какую-то стену — оба были сильными, и оба не умели уступать. В постели у них как раз все было прекрасно и даже лучше, чем прежде, словно война гордынь распаляла их желание, словно они стремились доказать, что хотят большего для другого. Но жить так, преодолевая и сдерживаясь, с каждым днем становилось все труднее. Тогда он и решил уехать, надеясь, что это спасет их любовь.

— Соскучимся, и все, дай бог, наладится снова.

Он сказал, что запланировал поездку в Питер, к родителям, но на самом деле хотел пробраться в Чечню — там в заложниках, в земляной яме, сидел Серега, друг из детства.

С друзьями в школе у Глеба, как и у всех ботаников, было напряженно, но случилось чудо — в пятом классе с голубчиком Григорием Макаровым, или сокращенно Маглегригом, сошелся Серега Борисыч Максаков, или сокращенно Максербор. В школе, после уроков английской истории, их клички обкорнали до Мака белого и Мака красного. Один был красавцем, блондином, с зелеными спокойными глазами и подбородком с правильной ямочкой посредине, широкоплечим и высоким — по нему сохли все девчонки и искали дружбы самые отвязные пацаны. Другой был сутулый от смущения, весь какой-то искривленный, неуверенный в себе, рыжий и с прыщами, прочно усеявшими щеки и лоб. Почему они соединились, для всех так и осталось загадкой.

Глеба здорово преследовали в школе — не пускали на переменах в туалет, выкидывали портфель из окна, лупили по трое и четверо до и после уроков — просто смеха ради, как всегда достают беззащитных, — он никогда никому не жаловался, и когда подружился с Максербором, тоже не просил у него помощи.

Особенно к нему приставал ходивший в боксерскую секцию Володька Медведев — он жил с Серегой в одном подъезде, но тот дружить с ним не захотел. Медведев подкарауливал Глеба и кулаками пытался отбить у него Серегу. Один раз он постарался особенно. Любовь Михайловна, Серегина мама, на огромной коммунальной кухне зашивала ему разорванную рубашку, а Глеб сидел полуголый на табуретке у окна, пил чай из большой эмалированной кружки, слушал ее поучения и придумывал, как и что ему соврать дома об этой истории.

Серега, когда пришел из магазина, поглядел на его фингалы и звезду, которую Володька химическим карандашом нарисовал на рукаве его рубахи, молча вышел из квартиры, и с этого дня Медведев начал обходить Глеба стороной.

Про звезду Глеб, конечно, в кино видел, но не понял, почему Володька сделал как фашисты. И чем его отец хуже Володькиного — толстого завмага из мебельного.

После техникума их дорожки разбежались — Серега продолжил себя по технической линии, и жизнь прожил в родительской квартире, разве что, когда померла соседка, жене Сереги удалось сделать из коммуналки отдельную квартиру. Из-за этого пришлось залезть в долги, и, чтобы отдать их, Серега и подрядился на строительство какого-то завода под Грозным. Когда начался мятеж в Чечне, платить перестали, а он тянул до последнего, надеясь как-то договориться. И попал в яму, вместе с десятком товарищей по бригаде и несчастью. Закончиться для него все должно было плохо, потому что бизнес на похищении и продаже людей, пышным цветом расцветший тогда, был жестоким и определенным — не выкупили до срока, значит, в расход.

Как жена Максербора его отыскала, Глеб так и не понял. Но однажды она встретила его у дверей квартиры и вцепилась в него неотступно — видимо, он был последней ее надеждой.

Глеб оставил гостью ночевать на диване в большой комнате и тихо пересказал Инге историю своей школьной дружбы, попутно пытаясь придумать выход из нежданной ситуации.

— Ты же знаешь, случаев таких море, и говорят, часто удается кого-то спасти — надо только найти нужных людей и, конечно, деньги, — произнес он и вдруг понял, что Инга за это время не произнесла ни слова. Она стояла у окна и молча смотрела на ночной, освещенный оранжевым неестественным светом город. А ночью шепотом начала объяснять ему, как организуются подобные дела, на каком уровне и за какие деньги.