Страница 52 из 59
Поначалу никак не удавалось разобрать что-либо внятное в его криках, но вскоре он вздохнул обреченно и очень медленно, буквально по слогам произнес:
— В Москве путч, в городе танки, танки!
Потом, что по телевизору идет «Лебединое озеро», и снова про путч, путч, путч, вновь заикаясь на каждом согласном.
Глеб только собрался пошутить насчет ночного дежурства, и не забыл ли он, что за окном не Панама, а равнодушная, медленная Россия, но журналист вдруг замолчал, будто кто-то грубо заткнул ему рот.
Так начались три дня в августе, которые похерили Советский Союз, изменив всю окружавшую Глеба жизнь до неузнаваемости, но, как это ни странно, чего-либо внятного из того времени в памяти осталось совсем немногое — обрывки впечатлений, которые, впрочем, соединились воображением в цепочку картинок и образов — и августовского абсурда, и последующих кровавых событий.
Вечером первого такого дня Ингу вызвали на работу. На побитой временем частной «копейке» они тряслись по разбитым дорогам, добираясь в «Останкино», когда в городе внезапно наступила тьма. Одним щелчком какого-то центрального тумблера были выключены все фонари, и Москва погрузилась в глухую темную ночь. Темноту разрезали лишь узкие полосы света от фар военных грузовиков, мчавшихся навстречу им. На одном из перекрестков водитель мрачно насчитал в колонне, пересекавшей улицу, двадцать таких машин. Потом так же мрачно он сообщил, что номера Кантемировской дивизии, а танки Таманской уже стоят повсюду по Москве.
У входа в темный куб телецентра действительно стояли боевые машины пехоты с расчехленными пулеметами. Инга обняла и поцеловала его прямо на глазах милиционеров с автоматами и решительно, не оглядываясь, побежала внутрь чуть освещенного дежурными лампами здания.
Позднее, конечно, выяснилось, что ничего страшного с ними не должно было произойти, и не произошло, и они смогли найти друг друга вновь.
Но тогда, именно тогда, кто это мог знать или предвидеть?
Почему удивительным образом среди двоих всегда находится тот, для которого дело, или приказ, или необходимость оказываются важнее, чем чувства или жизнь другого?
Все три августовских дня Глеб провел на Пресне, дожидаясь вместе с горсткой таких же, как он, атаки путчистов. Они ждали ее, укрываясь за смешными баррикадами, собранными из всякого мусора, во дворе белого, похожего на торт, дома Верховного Совета, и в его коридорах, где по ковровым красным, партийным дорожкам бегали испуганные чиновники, с надеждой поглядывая на вооруженных автоматами людей возле приемной.
На третий день ожидание стало невыносимым. Глеб пробрался на плоскую крышу здания, вслед за военными из охраны будущего президента. Он перегнулся через парапет и увидел внизу уже море людей — они заполнили все пространство между рекой и зданием. Люди что-то громко кричали, поднимали вверх руки со сжатыми кулаками в ответ призывам выступавших с балкона. Они истово клялись стоять до конца и победить.
Охранник на крыше сказал негромко, что эти люди внизу, пожалуй, единственное, что может остановить «Альфу».
— Там же не дураки, ребята. Они понимают, сколько здесь поляжет гражданских при штурме.
— А что есть такой приказ? — переспросил его Глеб.
Помявшись, охранник ответил:
— Мы на крыше, чтобы хоть как-то попытаться помешать высадке спецназа со штурмовых вертолетов. Если только штурмовая группа не войдет в здание через подземные коммуникации.
Смерть, оказывается, была совсем рядом, и услышавший это стоявший рядом с ними журналист, пролепетав что-то, побелел, схватился за сердце и мешком рухнул на мелкий щебень, которым была усыпана крыша. Пока его били по щекам и делали искусственное дыхание рот в рот, про вертолеты позабыли. Потом все затихли, прислушиваясь к ожившей у начальника охраны рации.
— Парни сказали, что все сто восемьдесят девять человек в «Альфе» только что отказались выполнять приказ о штурме.
Вот так совершенно неизвестные Глебу люди отменили его и других героическую гибель. На крыше, а потом и внизу, громко вопили от радости, а журналист тут же ожил и удрал к лифту.
Будущий президент после прихода к власти, кстати, уволил этих ребят со службы.
Не простил, что так тогда боялся. Ну, и своеволия тоже.
Еще Глеб Григорьевич помнил туннель, что на пересечении Садового кольца с Новым Арбатом. Освещенные ярким оранжевым светом, среди обрезков досок, арматуры, битого стекла и камней, там стояли два БМП. У переднего из-под уреза брони, прямо под люком водительского места, торчала чья-то рука, и расплывалось пятно быстро темнеющей крови. Мальчишку-механика уже вытащили из машины и били, а он и не заслонялся, только сгибался от ударов и все смотрел на лежащего под машиной человека. Это было в последнюю ночь путча, когда все уже закончилось, и смерть казалась совсем уже неуместной — вероятно, такой же, как и в Берлине в сорок пятом, когда она утром девятого мая добирала остатки с богатого военного стола.
Может, потому, что под ногами похоже скрипел щебень, пресненская крыша в его памяти легко соединилась с останкинской, на которой через три года очутился Глеб.
C крыши телецентра он видел, как тяжелый самосвал с разгона влетел в стекло первого этажа и, осыпанный его осколками, застрял в металле переплетов, натужно газуя движком.
Восторженный крик штурмовавшей здание толпы неожиданно перекрыла отчаянная пальба, а когда чудовищный грохот пулемета стих, снизу стал доноситься женский вой и истошные крики боли.
На асфальте, закрыв голову руками, рядом с телами уже убитых, лежали те, кто пришел вернуть телевидение народу.
Эти люди были совсем другими, непохожими на тех, что стояли возле Белого дома, но они тоже были еще советскими людьми, которым так важна была вера в свое прошлое, которого, как они тогда думали, их лишают навсегда.
Потом по темным коридорам телецентра Глеб вместе с телевизионщиками спустился в странный извилистый подземный переход, который вел на другую сторону улицы, куда еще недавно ломилась осатаневшая толпа. Коридор был сумасшедшего ярко-желтого цвета, от которого ломило глаза. Был слышен шорох их шагов и монотонное причитание носатого режиссера, который в насквозь промокшей от пота и страха рубашке, с микрофоном в руке, упрямо шел впереди оператора с камерой и все причитал:
— Не стреляйте, мы свои, не стреляйте, пожалуйста.