Страница 51 из 59
И тут военных начали бить. Они заслонялись от ударов металлическими щитами, но их выдергивали из рядов и до крови избивали молоденьких тощих кадыкастых первогодков палками, прутьями и ногами.
Когда в шеренгу военных с разгона врезался «уазик» с красным флагом над кабиной, их строй рассыпался и побежал, сопровождаемый ливнем из кирпича и железа.
Улица была захвачена, и до вечера толпа бушевала у Бородинского моста и Дома правительства, но дальше дело у бунтовщиков не пошло и рассыпалось на серию грабежей и погромов.
Глеб, как был в одних трусах, сначала прыгал по балкону, снимая происходящее сверху — у него единственного оказались уникальные панорамные снимки битвы на Садовом кольце, — потом, не обращая внимания на Ингины уговоры, оделся и помчался вниз, влез в самую гущу столкновений, получил несколько раз обрезком арматуры по спине, но отснял две полные катушки пленки.
Вечером, когда отпечатал снимки, Инга долго рассматривала фотографии, как показалось Глебу, с удивлением и почему-то даже с испугом.
Потом сбросила платье и потянула его к себе.
Хозяин съемной квартиры, видимо, насмотревшись эротических фильмов, устроил на потолке спальни зеркало, из-за которого Инга всегда плотно зашторивала окна и выключала весь свет.
Когда Глеб проснулся, то в зеркале увидел очень красивое женское тело, которое во сне совсем не стеснялось своей наготы, а вокруг — множество фотографий с картинами вчерашних избиений, грабежей и портретами ликующих вандалов.
Когда он вылез из душа, Инга сообщила ему, что договорилась о его выступлении во «Взгляде» с одним теленачальником.
«Я — первый», как прозвали его те, кто знал давно. Был он хитрющим и уворотливым, всегда был уполномочен, решений никогда не принимал, доверяя опасность подчиненным, но числился в тех, кто всегда давал нужный результат.
В пятницу надо быть без бороды и в костюме, что тогда для Глеба означало стать стариком. Сопротивляться Инге, когда у нее появилась цель, было равносильно попытке остановить силой воли самолет на взлете. Тем более что она не кричала и не плакала, а деловито соблазняла его перспективами появления в главной программе страны. И соблазнила.
В пятницу чисто выбритый, с шеей, запечатанной накрахмаленным воротником новой рубашки и тугим узлом впервые надетого галстука, в супермодной тройке и остроносых итальянских туфлях, Глеб появился на экране, поеживаясь от смущения.
Барахло это Инга добыла, пользуясь старыми связями в сотой секции ГУМа.
Через полчаса его нравственные мучения не имели никакого значения — о нем узнали по всей стране, и многим он понадобился уже назавтра.
У Глеба Григорьевича сохранилась фотография, которую сделали тогда в студии после эфира. За взглядовским столом сидел он, сияющий, словно малый ребенок, ведущие, тоже в хорошем настроении, и Инга, с немного усталым лицом.
Рассматривая снимок, он вдруг понял, что, может быть, тогда она впервые и увидела, каким он бывает слабым и незащищенным вне своей работы.
Он крутанулся на кресле, встретился с ее внимательным и спокойным взглядом с того самого портрета, из «Огонька», — он навсегда занял место на стене, над столом в его кабинете — и вдруг спросил ее:
— Правильно я сейчас подумал про тебя? — И сразу еще: — Совсем скоро мой день, нет, уже час рождения, помнишь?
Вопросы эти, обращенные к портрету, выглядели, конечно, полным безумием, но ведь в комнате больше никого не было — только он и она.
— Представляешь, старость уже топчется на пороге, а я все планирую и планирую жизнь наперед. Глупо, да?
Инга про старость поняла гораздо раньше.
Есть женщины, которые принимают крест времени, не желая менять себя. Инга была из тех, кто объявляли старости войну и меняли все разом — лицо, тело, работу, дом и мужчин, конечно, — меняли безжалостно и навсегда.
С первого этажа раздался ворчливый голос Демидовны:
— Я ведь вам не тягловая лошадка, чтобы возиться на кухне весь день. — Это означало, что борщ готов, стол накрыт и надо было спускаться.
Глеб Григорьевич вздохнул, извинился перед Ингой на фотографии, пожал плечами, удивляясь своей игривости, и пошел в гардеробную, где надел свежую белую рубаху и черную бархатную куртку с медными клубными пуговицами. Почему-то хотелось к обеду выйти при полном параде.
Внизу оглушительно вкусно пахло борщом. Стол, как и положено, был накрыт белейшей скатертью, на которой, кроме посуды, стоял запотевший графин с водкой из морозильника, а рядом с ним — пузатая стопка старинного зеленоватого стекла.
И хотя прежде так не было принято между ними, но сегодня он попросил Демидовну отобедать с ним. Она странным образом не стала упрямиться, сбегала в свою комнату и скоро вернулась при полном параде — в строгой белой блузке, изящно отороченной кружевами на рукавах, юбке темно-синего бархата и в новых, ни разу, видимо, еще ненадеванных, туфлях.
Глеб Григорьевич с грустью подумал, что ничто не может отменить женской природы, и без спроса налил ей шампанское, потому что она любила именно «брют», называя его, правда, по-своему — «дрют». Для русского уха это название точнее передавало острый, с горчинкой, вкус напитка. Он именно дрючил язык морозными иголками, а потом охватывал нёбо вязкой патиной погибающей сухости.
Демидовна будто угадала, какие мысли перекатывались в его голове, улыбнулась и подняла бокал за годовщину его холостяцкой жизни. Он оторопел сначала, но, поддержав тост стопкой самогона, подивился своему непониманию натуры близких людей.
Потом она открыла крышку фарфоровой супницы и разлила по тарелкам свой фирменный борщ — наваристый, с мозговой косточкой, настоящего темно-красного, с каким-то сиреневым отливом, цвета, в который она добавляла мед и чеснок. Лучшего блюда Глеб Григорьевич и не едал никогда, кроме разве икры из реки Варзуга — крупной, почти с ноготь мизинца, лопающейся на языке сладким вкусом райской пищи, с оттенком йода и духа теплого рыбьего живота. Еще ему нравилось, что от борща непостижимым образом тянуло ароматом березовых веников.
Таким запахом была наполнена и темная спальня, тогда, в душную, тосковавшую по дождю, августовскую ночь, когда их горячие обнаженные тела никак не могли насытиться друг другом.
В шесть утра начал звонить телефон и трезвонил до тех пор, пока Глеб не разыскал его под кроватью. В трубке бился в истерике голос знакомого журналиста, который к тому же еще и заикался до невозможности.