Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 42 из 59

Сверху загремели из репродукторов неразборчивые звуки команд, под металлом палубы загудели двигатели, и Глеб с Ольгой поплыли сквозь летящий с небес дождь куда-то в туманное далеко.

Это был знаменитый «пьяный пароход».

Во всяком случае, обитатели побережья его звали именно так, потому что в навигацию, когда он ходил без перерывов, днем и ночью на нем играла музыка, а он был наполнен под завязку крепко выпившими, очень общительными людьми. И главное — на нем в любое время суток работал буфет.

Это было единственное место на сотню-другую километров по побережью, где можно было выпить жигулевского, иногда даже бочкового, и водочки, конечно, без которой пить пиво, как известно, значит выбрасывать деньги на ветер.

Ольга внимательно оглядела дымное, битком набитое веселыми людьми помещение, ввинтилась в толпу, не отвечая на шуточки и приглашения, взяла в буфете бутылку никому не нужного здесь полусладкого шампанского, пирожков, пару плиток шоколада и, вернувшись к Глебу, так уверенно повела его по пароходу, что он сразу понял — этот путь ей был хорошо знаком.

Она смело толкалась в двери кают, разыскивая свободную, но им не везло. Везде праздновали, спали или занимались тем, чем они тоже собирались заниматься до прихода в порт. Но в конце коридора они случайно наткнулись на дверь с ключом в замке.

Скорее всего, это была какая-то бельевая, зато здесь оказался душ с горячей водой и куском хозяйственного мыла, да еще уютный диванчик, привинченный к стене переборки, ну и, конечно, много свежего постельного белья.

Они заперлись изнутри и были счастливы.

Состояние, как известно, зависит от того, как ты относишься к обстоятельствам.

По коридору из дымных пьяных лабиринтов доносился высокий хрустальный голос Руссоса. Глеб, когда впервые увидел по телевизору этого грека, был просто ошарашен несоответствием между коротконогим человеком со вдавленной в плечи большой косматой головой и волшебным голосом, который жил в глубинах его квадратного туловища. Именно тогда он впервые понял, как жизнь изначально слепа и безжалостна к людям. Она совсем не заботилась о гармонии, когда одаривала кого-то талантом. Голос певца, свободно и бестрепетно взлетал в небесную высь, но пел он, конечно, о самом простом: «For use to me, или to be, или to me, или my love». Или что-то еще, очень похожее для русского уха на эти звуки.

Сначала они, конечно, полезли в душ.

Лампочка там перегорела, поэтому в темноте они думали только о том, как бы не поскользнуться. Потом они, завернувшись в одеяла, сидели рядом на диване и пили маленькими глоточками шампанское, заедая его пирожками с рыбой. С голодухи им было вкусно. Они не хотели торопиться. Вчера был порыв, случай, нетерпение, а сейчас все должно было быть по-настоящему.

Но Глеб не дождался. Прикорнул на ее коленях, промурлыкав:

— Я сейчас только пять минуток — и все, не обижайся, пожалуйста. — И уснул. Она уложила его на диван, накрыла чем-то вроде покрывала и легла рядом, обнимая его, такого смирного и беззащитного. И тоже уснула.

Как это бывает, им начало сниться что-то совсем похожее, и они обнялись еще крепче. А дальше, сначала во сне, а потом и наяву, они делали все, чего так хотели.

Разбудили их резкие пароходные гудки, сообщавшие о конце путешествия, и шум ног в коридоре. Глеб с Ольгой шли в потоке пассажиров, и в какой-то момент их разъединили. Ольга остановилась и начала пробиваться к нему.

А то, что потом случилось, было простой случайностью.

Плохо закрепленный к швартовой тумбе трап отчего-то резко дернулся, кто-то подтолкнул Ольгу, она поскользнулась на влажной от дождя решетчатой поверхности, не успела ухватиться за поручень и провалилась под тросы ограждения.

Потом был страшный крик. Кричали разом все, кто был рядом. Кричала и сама Ольга, когда ее начали поднимать наверх. Каждое движение доставляло ей жуткую боль. Глеб шел рядом с носилками и видел ее лицо, залитое кровью.

В палату его не пустили, и он просидел сутки у дверей, не двигаясь с места. Когда набежали милицейские и запахло расследованием, Тихий сгреб Глеба в охапку, отвез на вокзал, силком впихнул в поезд и за десятку уговорил проводницу не выпускать его из вагона до самого конца. Глеб помнил, что никак не мог уснуть, потому что все время видел глаз Ольги, который смотрел на него сквозь бинты. Глаз был переполнен страданием.

Ольгу переправили самолетом в Ленинград, в Военно-медицинскую академию, где Тихий организовал для нее отдельную палату, лекарства и операции.

Глеб пробрался в госпиталь, где был строгий пропускной режим, со стороны вокзала, где в заборе у железнодорожных путей было много дыр.

Было очень рано, и ему повезло. У подъезда стояла машина «Скорой помощи», брошенная впопыхах, с распахнутыми дверцами. Глеб увидел внутри машины белый халат, надел его и смог без шума пройти в палату Ольги.

Она лежала с открытыми глазами, вся опутанная проводами, в гипсовом корсете под горло, невероятно похудевшая.

Встретила она его хорошо, даже попыталась улыбнуться, и шепотом попросила найти ей зеркало. Глеб стал ее отговаривать, но она так посмотрела на него, что он покорно снял зеркало со стены над умывальником и поднес к кровати.

Багровый шрам, такой же, как на иконе, в церкви Святой Богородицы, пересекал ее щеку и лоб, по счастливой случайности не задев глаз.

Она долго всматривалась в свое лицо, потом попросила его наклониться к ней и прикоснулась губами к его уху:

— Жалко, что ребеночка от тебя уже не получится, — отвернулась и заплакала.

Глеб что-то залепетал, прося у нее прощения за все, но Ольга неожиданно громко сказала:

— Не смей меня жалеть. У каждого своя судьба, и избежать ее нельзя. Ничего не думай и береги себя, иначе мне совсем будет плохо. Только не забывай про меня, пожалуйста. — Потом закрыла глаза и попросила, чтобы он поцеловал ее на прощание.

В палате одуряюще пахло сиренью, огромный букет которой он оставил на тумбочке рядом с кроватью.

Этим же вечером Глеба погнали в деревню — к родителям домой приходили люди с расспросами о нем — и запретили высовывать нос оттуда. Но Тихому он ежедневно посылал письма для Ольги. А потом Серега приехал за ним — сказал, что ей сделали еще одну операцию, но спасти так и не смогли.