Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 59

На десятке лодок вокруг, будто косы у косарей на лугу, мерно вздымались в воздух и опускались в воду сачки рыбаков. С привычными русскими матюгами мужики выворачивали огромных рыб из их водного мира, а те боролись с ними ожесточенно, напрягая всю свою немалую силу, потому что хотели сладкого танца любви, единственного за всю жизнь.

Глеб перегнулся через борт к поверхности реки, медленно опустил лицо в воду, не закрывая глаз, и увидел, что плоскодонка скользит над тысячами спин великолепных рыб, неуклонно стремящихся вверх по течению, к последнему мелководью. Они вернулись домой через годы, чтобы зачать новую жизнь.

Течение реки потом уносило их к морю под резкие крики сошедших с ума от дармового пиршества чаек.

С соседней лодки Глебу что-то возбужденно кричали Ольга и Люба, покрытые с ног до головы сверкающей рыбьей чешуей. Сквозь видоискатель ему казалось, что губы их словно были окровавлены рыбьей дымящейся кровью, а за их спинами вот-вот затрепещут тугие русалочьи хвосты. Возбужденные беспощадной бойней, девчонки позировали ему с огромной рыбиной в руках, и Глеб без сожаления тратил пленку на эту невероятную по своей дикой необузданности и трагизму картинку.

Возвращались они обратно в одной лодке, с носа и до кормы заваленной рыбой и уставленной ведрами с дымящейся на воздухе икрой. Устроившись на носу, Глеб блаженно смолил сигаретину и разглядывал открывавшуюся впереди панораму села, с куполами четырех церквей на двух берегах. Для трехсот с небольшим поморских жителей церквей было густовато. Может, их ставили здесь и не для бога вовсе, а из непреодолимого человеческого желания добавить рукотворной красоты этому дивному месту?

Широкобедрая, как лодка, повариха Люба вышагивала по днищу лодки, пробуя икру из разных бочонков. Хотя она приготавливалась прямо на ее глазах, перетираясь на ситах, Люба все равно старалась найти самую крупную и вкусную.

Ольга присела рядом с ним на передней лавке, на носу лодки.

Сидела она совсем близко, и, когда лодка покачивалась, попадая на завихрения возле валунов, касалась грудью его плеча, так же как и в церкви, и снова не отодвигалась. Глеб искоса поглядывал на ее спокойный профиль, с блестками рыбьих чешуек на лбу и щеках, и с огорчением ловил себя на том, что она ему нравится.

Ольга, не поворачиваясь в его сторону, быстрым шепотом спросила:

— Чего ты так боишься?

Он ответил, тоже не глядя на нее и так же быстро:

— Ничего я не боюсь, просто не понимаю, зачем тебе эта игра на глазах у всех? Чего это так вдруг у тебя?

Она вздохнула:

— Может, от судьбы не уйдешь.

Глеб хмыкнул разочарованно.

— Про судьбу — это банально и глупо.

Ольга улыбнулась и, растягивая гласные, почти пропела:

— Ты ни-че-г-о не п-он-им-а-ешь…

И совсем ему в ухо:

— В женщинах…

Глеб совершенно неожиданно для самого себя хамски поинтересовался, много ли таких в экспедиции, кто в этом разбирается?

На мгновение лицо Ольги словно окаменело, и сразу стало понятно, каким оно будет в старости. Потом она вновь улыбнулась и пропела:

— Тебе сейчас плохо и одиноко, поэтому я на тебя не сержусь, только рычать так громко не надо — могут услышать. — И мотнула головой в сторону поварихи: — В тебе есть что-то, что притягивает.

— И когда же ты успела это понять?

— В ресторане. Когда ты так замечательно краснел.

Щеки Глеба снова запылали, и он снова резко бросил в ответ:

— Ты просто балуешься. Я тебе если и нужен, то для коллекции.

Она покатала это словцо по языку, потом рассмеялась звонко, но глаза у нее были грустными.

Лодка ткнулась в берег. Ольга что-то весело крикнула Любе, схватила рыбину, закинула на плечо и, не оглядываясь, пошла к бытовкам. Глеб смотрел ей вслед и понимал, что из огня попал прямо в полымя.

Экспедиционный народ с восторженными криками бежал к лодке, расхватывая рыбу и икру.

Уху варили на костре в огромном котле, который удалось выпросить у церковного сторожа. У него же добыли и кореньев с картошкой.

Поедание ухи по всем северным правилам является временем священнодействия, поэтому на берегу наступила тишина, прерываемая стуком ложек по металлу тарелок. После чая с магазинным печеньем, как водится, перешли к песням. Глеб попросил гитару и спел несколько песен Галича и Окуджавы. А потом на бис — Высоцкого. Ему здорово аплодировали и, шутливо раскланиваясь, он думал, что, может, и приживется здесь.

Тимофеич скомандовал отбой, и все разбрелись по бытовкам. Глебу было велено залить костер и все вокруг прибрать. Он сложил посуду и кастрюлю в мешок, мусор сгреб в костер, вытащил из бытовки свой спальник и решил поваляться на свежем воздухе, пока костер не догорит сам собой. И уснул, конечно.

Глаза он открыл, когда начали доставать тощие злые мухи. Костер был потушен, а рядом сидела Ольга, укутанная в одеяло, и смотрела на церковь.

— Глеб, а ты веришь в бога по-настоящему?

— Верю, но не в церковного, а в то, что есть внутри меня. Я понимаю, что это ересь с точки зрения попов, но главное ведь — верить и знать.

— А меня крестила бабушка тайком от отца и мамы.

— Почему?

— Они у меня были правоверными коммунистами.

Глеб лежал на спине, глядел в синее ночное небо с сияющим солнцем на горизонте и думал о том, как это странно, что сейчас ночь и что рядом женщина, которую он не знал еще несколько дней назад, а теперь думает о ней.

И заснул снова. Утром, когда проснулся, нашел под головой ее одеяло.

Громко загудел автомобильный клаксон, и в лагерь ворвался Тихий, который добыл у погранцов лошадей. Еще он выпросил у них мешок свежевыпеченного хлеба, и все это за пять литров спирта.

Около бытовок стоял, обляпанный грязью от колес до крыши армейский «газик», а рядом с ним пузатый прапорщик, перетянутый поперек кителя ремнем, как бочка обручем. Он крепко держал в кулаке уздечки лошадей и хмуро разглядывал сапоги, испачканные коровьими лепешками.

Серега кинулся к неприкосновенному запасу, увидел, что он вскрыт, и рассвирепел до невозможности. Переход от полного благодушия к дикой грубости вообще был ему свойственен, и те, кто знал про это, под горячую руку старались ему не попадаться. Тихий долго орал на Тимофеича, тот слушал его, ухмыляясь, а когда отповедь закончилась, показал то, что уберег от рыбаков — все пятнадцать драгоценных литров спирта.