Страница 38 из 59
На обед решили, что надо снова приготовить уху, чтобы как-то умаслить Тихого. Быстро опустошив свою тарелку, он под общий хохот попросил добавки, но добился ее, только когда громогласно обозвал себя плохим словом, за что получил тарелку свежайшей красной икры и краюху серого хлеба к ней в придачу.
Мир в экспедиции был восстановлен.
На утро геологи поплыли на мыс Корабль изучать аметисты, а остальные, с навьюченными от холки до хвоста лошадьми, отправились вслед за ними по берегу, чтобы встретиться у Белого моря. Вести их взялся невидный и молчаливый Ерофей, который через три километра ходьбы по лесу вдруг остановился у натоптанной широкой тропинки, поворачивающей от дороги, и с поморским округлым говорком предложил:
— Можно поглядеть на источник святого Владимира — вода там целебная и безо всяких шуток лечит любые болячки, но не каждому, а только тому, кому есть, о чем или о ком воду попросить.
Так и сказал «просить воду».
Тимофеич остался с лошадьми, а остальные вереницей вступили в лес.
Проводник шел, не трогая веток и обходя сухие сучья, и остальные гуськом также осторожно шли за ним — в тишине было слышно только их дыхание, шелест листвы и пение птиц. Скоро впереди показалось маленькое озерцо, вокруг которого стояло много крестов — и древних, потемневших от времени, и совсем свежих.
— Благодарственные кресты здесь ставят те, кому источник помог, — шепотом сказал Ерофей.
Возле воды они увидели женщину на коленях. Она была в белой пуховой шали на голове и длинном пальто до пят и молилась, отбивая поклон за поклоном. Рядом с ней молился мужчина в куртке и с шапкой в руках.
Глеб увидел, что озеро кипело, словно большая кастрюля с водой на огне. Но когда он опустил руку в воду, то чуть не вскрикнул от неожиданности — вода оказалась ледяной.
У ручья, который впадал в озеро, ложе было выложено багряного цвета камнем, словно он вобрал в себя боль всех, кто двести лет просил здесь за своих близких. У каждого из экспедиции тоже нашлось за кого попросить. Ребята осторожно умывались водой и набирали ее в бутылки.
Ольга сделала из прутиков небольшой крестик, установила его поближе к воде и начала что-то шептать.
Глеб тоже хотел помолиться, но не знал, с чего начать. Если просить у места, у озера, у воды, то это выходило каким-то язычеством, а если просить святого Владимира, выходило, что он в него верит, а это не было правдой. Тогда Глеб просто вспомнил отца, мать, бабушку и всех братьев и попросил, чтобы он мог встретиться с ними и чтобы у них все было хорошо. Неожиданно попросил и за Верочку, безо всяких уточнений — попросил и все.
И еще попросил, чтобы из его фотографий вышло что-то путное.
Камин, не дождавшись новой порции поленьев, медленно затух, просигналив напоследок ярко-синими огоньками, похожими на вспышку фотокамеры. Глеб Григорьевич уже поднялся наверх, в свою комнату под крышей. Включил настольную лампу, выдвинул нижний ящик стола и достал пачку снимков из той самой экспедиции по побережью Белого моря и стал разглядывать лица людей, снятых несколько десятков лет назад. Разглядывал и яростно завидовал самому себе, фартовому пацану, которого тогда полюбила удача. Он понимал, что чувствовать так — глупость, но ничего не мог с собой поделать. Талант ведь совсем не нуждается в обработке, и любое вмешательство его только губит. Он вот как-то подрастворился в суетной жизни и таких чудесных откровений, как эти тридцатилетней давности снимки, сделанные легкой рукой, у него давно не случалось.
Эти свои фотографии Глеб отправлял на Фотобиеннале в Берлин, и они удостоились приза — с дурацкой, конечно, формулировкой «За выдающуюся экспрессию и трагический романтизм». Впрочем, со словом «трагический» немцы угадали, потому что снимки эти остались единственной памятью об Ольге — ее давно уже не было в живых.
В нулевые годы, когда страна потихоньку приводила себя в порядок, Глеб Григорьевич не выдержал и организовал себе поездку по тем самым северным местам. Достаточно забогател к тому времени и мог позволить себе такую роскошь — где на вертолете с местным начальством, где на пароходе, в компании веселых туристов и неулыбчивых, глядящих исподлобья аборигенов, где на джипах по прибрежному песку на отливе. Господи, сколько же он в этой поездке наснимал, пытаясь вновь ощутить нервный ток, который изливался из его рук в молодости, пьянивший его тогда и заставлявший так по-особенному видеть жизнь!
И все-таки несколько стоящих кадров у него получилось.
Во-первых, высокий песчаный берег реки — там слоями, друг над другом, проступали черные прочерки гробов местного векового кладбища, кресты которого будто тонули в песке, уходя в его глубину. И еще несколько портретов местных рыбаков. Их катер болтался на зыбучей морской волне над ямами, где гуляла, набирая жир и вес, треска. На местном рыбацком жаргоне ту, что поменьше, называли варежкой, тощую — велосипедом, а крупную, самую сладкую добычу, величали слоником. И еще одним кадром, сделанным в тундре, Глеб Григорьевич тоже гордился, хотя воспоминания о съемке были мучительные.
Когда приехали к саамам, то они, все крепко выпившие уже с утра, сниматься напрочь отказались, пока не окрестят его по своему обычаю, и повели его к оленьему стаду, застывшему в ожидании чего-то ужасного в огороженном высокими жердями корале. Когда внутрь вошли два пастуха, укрытых до самых унт долгополыми малицами, по оленьему стаду пробежала крупная общая дрожь, и олени, спасаясь от палачей, понеслись по кругу, надеясь избежать удушающей петли.
Лопари, оказавшись в центре пустого пространства, одним резким движением выдернули из потока бегущих тел мощного красавца, с увенчанной ветвистой короной рогов головой, рывком сбили с ног и, заставив опуститься на колени, одним длинным непрерывным движением провели лезвием ножа по его шее.
Наступила невероятная тишина. Олени замерли, окутанные облаком морозного пара, и было слышно, как гулко екают у них селезенки. А уже почти убитый олень вдруг изумленными детскими глазами посмотрел на него — Глеб Григорьевич и теперь готов был поклясться, что все было именно так, — потом кожа на его шее раздалась, из открытой раны хлынула дымящаяся горячая кровь, которую пастухи деловито собрали в большую емкость.
Потом Глебу Григорьевичу поднесли большую жестяную кружку с густой кровью, и он, собрав все свои силы, ее выпил.