Страница 36 из 59
В детстве Глеб обходился дешевенькой «Сменой» и однажды, на 9 мая, напечатал много портретов фронтовых товарищей отца. Когда тот, пьяненький, вернулся домой с ежегодной встречи ветеранов гвардейского дивизиона, то долго рассказывал матери, как его хвалили за фотографии Глеба. А уже на следующий день рождения он получил из семейного неприкосновенного резерва сто рублей на «Зоркий-4». Так что не одна лишь Витькина камера помогла ему понять, чем он должен заниматься в жизни…
Подойдя к церкви поближе, Глеб обнаружил лестницу с тремя прогнившими ступеньками и дверь, покрытую серой накипью лишайника, запертую по северному обычаю на деревянную палку. Помявшись немного, он решил, что худа не будет, если глянуть одним глазком, и вошел внутрь. Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел резной иконостас, украшенный фигурами летящих ангелов, который чернел дырами на месте вынутых из переплетов икон — они стояли у стены, подготовленные, видимо, к транспортировке в хранилище. Глеб к этому древнему искусству относился прямо-таки со священным трепетом, считая, что оно наполнено совершенным смыслом, что в нем зашифрован ключ ко всему в истории, и мог смотреть на изображения часами.
Не удержавшись, он начал расставлять иконы по кругу, вдоль стен церкви, и не услышал, как приоткрылась дверь и вошла Ольга. Почему-то он отчаянно трусил в ее присутствии. Может, потому, что, как только увидел ее танцующую в ресторане на вокзале, почувствовал, что что-то будет — это было то самое отчетливое движение внутри, которое появляется при встрече с кем-то значительным, но Глеб с испугом отталкивал эту мысль, считая себя бессердечным чудовищем, которое ничто не может опечалить надолго.
Сначала они молча рассматривали образа, а потом он начал называть Ольге иконы и скрытый смысл их сюжетов. Один образ, очень древний, с изображением Марии Магдалины, был разделен трещиной, проходившей наискосок из угла в угол. Глеб взял, повернул к свету и начал рассказывать Ольге про эту женщину и ее роль в библейской истории. А Ольга, подсев к нему ближе, коснулась его грудью. Он сделал вид, что ничего не случилось, и продолжил рассказывать об иконе, а Ольга не отодвигалась — и скоро тепло их начало смешиваться.
Снаружи послышались чьи-то голоса. Ольга погладила Глеба по плечу и пошла к выходу, шепотом попросив его не выходить сразу за ней. Он смотрел ей вслед, все еще продолжая держать в руках почерневшую от времени икону. Трещина, что рассекала доску, как ни странно, совсем не уродовала лик. Напротив, этот «шрам» на лице давно жившей женщины, придавал ему впечатляющую силу, хотя, несомненно, был знаком страдания — он словно бы соединил время и живопись.
Такой же образ, с точно такой же трещиной-«шрамом» наискосок через все лицо, Глеб Григорьевич увидел много лет спустя в армянской церкви, рядом с храмом Христа Господня в Иерусалиме. Тогда он долго простоял перед этими огромными, спокойными, отстраненными от жизни глазами Девы, вспоминая себя в северной церкви. Там Глеб и Мария тоже смотрели друг на друга, и ему казалось, что ее участливый взгляд пронизывает его насквозь. И под действием этого взгляда Глеб Григорьевич начал рассказывать образу обо всем, что случилось с ним, ничего не скрывая. И это была самая настоящая исповедь. Открывшись полностью, он почувствовал облегчение и понял, что сделал правильно, потому что, как только закончил говорить, через узкие окна на церковном шатре неожиданно проникли лучи солнца и, упав вниз, осветили икону…
Над спокойным, почти неподвижным зеркалом реки, укрытой, как вуалью, тонкой туманной дымкой, словно перископы подводных лодок выглядывали из воды черные рога неутомимых коров — буренки спешили к берегу на завтрак. Их заплыв закончился на берегу дружным мычанием. Громко ёкая селезенками и украшая дорогу дымящимися темными лепешками, они скорым шагом отправились к лесу, где собирались насытиться редкой северной травой, серым оленьим ягелем или скользкими фиолетово-черными водорослями, оставшимися на земле после отлива, — в общем, всем тем, что бог послал этой скупой земле. И что удивительно, из всего этого у них получалось белое вкусное молоко.
Отоспавшийся народ выполз из бытовок. Толстенная повариха Люба, состоявшая как бы из цепочки воздушных шаров разного размера, суетилась около костра, разогревая баночную перловую кашу с тушенкой. Штатный паек никого не вдохновил, и молодых отправили в сельпо, на другой берег реки. Магазин там был устроен в бывшей церкви Николая Чудотворца, с которой еще до войны колхозники снесли все семь глав, а вход прорубили через алтарь — чтобы уж отделаться от бога наверняка. Внутри было уныло и пусто, на полках громоздились извечные банки с маринованными огурцами и жестяные ведра, а рядом почему-то лежали стопки ночных бязевых рубашек, цветастых комбинаций и пачки махорки.
Из съестного парням удалось все же прикупить несколько сырков «Дружба» и килограмм весового печенья. Но весть о богатых спиртом геологах от церковного сторожа уже перелетела через реку — и назад они возвращались на черной от смолы моторке председателя колхоза «Всходы коммунизма». Чистый девяностоградусный спирт по всем северным понятиям всегда являлся настоящей валютой, и в обмен на него рыбаки пообещали вывезти бригаду на лов семги. Идея поесть ухи и красной икры была поддержана общим собранием, и женщин тут же заслали к Тимофеичу раздобыть у него баклагу спирта в пять литров и расплатиться за рыбалку.
Глеб с фотоаппаратом пристроился на передней лодке. Через километра три ниже по течению русло реки резко сужалось. Зажатая с двух сторон круто уходящими наверх берегами вода в реке кипела вокруг валунов, торчащих прямо в стремнине. Мотор изменил тон и начал подтормаживать, удерживая лодку против течения. Парень на носу вдруг, словно пикой, ударил подсачником прямо по воде и, вырвав из реки рыбину, похожую на огромное полено, с размаху шлепнул ее на дно лодки. Глеб понял, что это и есть семга. Рыба начала биться, высоко подскакивая вверх и разевая хищный клювоподобный рот, словно никак не могла надышаться, и парень, схватив деревянную колотушку, оглушил ее коротким жестким ударом по темени.
Переход от жизни к смерти был мгновенным. Семга затихла, словно никогда и не жила, и покорно позволила вспороть ей нагое брюхо, из которого, как из оболочки воздушного шара, выползала икра. Ее тут же переложили в эмалированное ведро, а рыба с распахнутым пустым животом так и осталась лежать на дне лодки. Для нее все кончилось навсегда.