Страница 27 из 59
И тут он напоролся, как на колючую проволоку, на ее взгляд. Странным образом Верочка почти не переменилась: кожа на лице была все такой же сияющей, гладкой и нежной — это могло бы показаться удивительным, если б он не знал о табунах кудесников-хирургов, пользующих богатых москвичек, которым чуть больше сорока пяти. Правда улыбка выглядела усталой, волосы были чересчур яркого шоколадного оттенка, а на пальцах заметно добавилось бриллиантов.
Как когда-то, не обращая внимания на окружающих, они неотрывно смотрели друг другу в глаза, и это естественным образом доказывало обоим, что были они глупцами, упустившими из гордости и обиды то, что случается раз в жизни.
Прозвучал первый и сразу второй звонок. Верочка вздохнула и открыла небольшую сумочку, сплошь покрытую блестящим бисером. Лицо у нее как-то сразу осунулось, а на щеках появилось несколько красных нервных пятен. Она дернула внутреннюю молнию и достала из кармашка небольшой синий конверт:
— Я хотела сделать это давно, но никак не могла решиться. Когда бываю в Москве, всегда ношу с собой.
— Могла бы просто позвонить.
— Не смогла.
Прозвучал третий звонок. Из зеркального перехода возник округлый человек, по виду похожий на члена партии, которая под разными названиями и разными флагами управляла сначала Союзом, а теперь Россией. Сладко улыбнувшись, он вежливо раскланялся с Глебом Григорьевичем, явно не признавая в нем никого важного, и попытался подхватить Верочку за локоток, но она что-то властно шепнула ему на ухо, и он безропотно отправился в зал.
Глебу Григорьевичу стало вдруг скучно. Заталкивая конверт во внутренний карман пальто, он начал оживленно говорить что-то злое по поводу посредственной танцевальной техники солистов и толстых попок кордебалета, но Верочка молчала и смотрела на него с каким-то прямо материнским участием, как на близкого, давно болеющего человека. Глеба Григорьевича вдруг заколотило, и он решил плюнуть на прошлые обиды, забрать Верочку в какое-нибудь уютное место, где они наговорились бы всласть и попытались бы как-то связать все, что было так глупо оборвано. Но Верочка его остановила — подошла к нему близко, погладила по щеке, заглянув в глаза, попросила прощения и, не оборачиваясь, ушла в зал.
Он долго ошарашенно смотрел ей вслед, потом набросил на плечи пальто и, пройдя через рамку металлоискателя, вышел на улицу. Между колонн заприметил пожилую женщину, в тяжелых стоптанных сапогах, бесформенной искусственной шубе и неожиданно кокетливой шляпке из чего-то блестящего, да еще и с вуалью, и, не слушая благодарностей, вручил ей свой билет, проводил через строй охранников в театр и, ежась от холодного ветра, перебежал через дорогу, на стоянку.
Прогревая двигатель, он улыбнулся, представив, что сейчас творится с его соседями по ложе, потом вырулил на Страстной и медленно двинулся вниз по бульвару, никуда не торопясь, аккуратно притормаживая перед зебрами и раздумывая над тем, что случилось.
Московская квартира была ближе, но когда вспомнил ее пустоту и запустение, руки сами повернули руль в сторону Новой Риги. На даче его ждали камин, погреб с хорошим вином, да и Фекла, конечно. На одном из светофоров вспомнил о письме, перекинул пальто на переднее сиденье, достал из кармана пиджака конверт и надорвал его. На сиденье выпала небольшая фотография и небольшой квадратик записки. Глеб Григорьевич включил верхний свет и поднес снимок поближе к глазам, но сзади гуднули, и он медленно тронулся, не понимая, почему ему вдруг стало так тревожно.
На следующем светофоре его уже объезжали с разных сторон, но он не слышал звука клаксонов. Он оглох, провалился в какую-то вязкую вату, внутри которой ощущал только гулкие толчки крови в висках и невозможную абсолютную слабость во всем теле.
С фотографии ему улыбался молодой майор в спецназовском комбинезоне и краповом берете, лихо заломленном на затылок, а в записке, твердым, разборчивым почерком было написано совсем немного — но этого хватило, чтобы Глеб перестал дышать.
«Прости меня, что так поздно. Это твой сын. Звали его тоже Глеб. Ему был тридцать один. Он погиб на спецзадании на границе Чечни и Дагестана. Могилы у Глебушки нет, потому что не осталось ничего от него после взрыва фугаса».
Глеба Григорьевича несколько раз грубо дернули за рукав. Он с трудом повернул голову: к окну склонились лица двоих полицейских. Они что-то ему орали, совали в лицо какой-то прибор, но он их не слышал, видел только открывающиеся рты с толстыми языками и желтыми от табака зубами. Он показал им снимок и сказал, как говорят глухие, гнусавым горловым звуком:
— Вот сын погиб на Кавказе. — И тут же начал проваливаться куда-то. Последнее, что он успел запомнить, как ненавистные, грубые рыла начали превращаться в человеческие лица, полные участия и тревоги. Потом он сидел на заднем сиденье, а эти двое везли его на дачу.
Они махнули вместе с ним за упокой сына и попросили держаться, а если что, звонить. К ночи внутри стиснуло так, что воздух глотать он мог только маленькими глоточками, а потом и вовсе впал в глубокое тяжелое забытье. Уши заложило, будто он взлетал в самолете, но вместо рева моторов сначала услышал вой Феклы — долгий, дикий, тоскливый, а потом завывание сирены «Скорой». Менты или, наверное, теперь уже копы, подогнали ее, когда он не ответил на звонок. Обошлось уколами и трехдневной лежкой в постели. Уж чего-чего, а здоровья ему папа с мамой отмерили вволю.
С ней Глеба свела чужая страсть.