Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 26 из 59

На объявление о наборе в народный театр откликнулись немногие — явилось с десяток неказистых девушек, почти потерявших надежду на семейное счастье, да парочка прыщавых охотников за легкой добычей. И тут Глеб, пожалуй, впервые всерьез оценил свое легкомыслие, потому что дело не шло, сколько он ни мучил своих актеров в репетиционной комнате. Витька исправно платил ему зарплату, но держался заметно холоднее, потому что было очевидно, что надежд его Глеб не оправдал.

Но все же Глебу повезло — в журнале «Юность» он наткнулся на поэму Вознесенского «Лонжюмо». И его пробило. Все вдруг стало так очевидно и ясно, что даже отсутствие нужных исполнителей не могло ему помешать.

Все-таки Учитель был прав, отмечая его замечательные вспышки озарения.

В аккурат к октябрьским праздникам Глеб соорудил для Курицына такой красивый поэтический спектакль, да еще и правильно выдержанный идеологически, что комиссия из райкома пришла в восторг. Курицын, мгновенно подобревший, выдал Глебу большую премию и начал возить спектакль по разным воинским частям и рабочим коллективам. А на фестивале в Череповце ему в качестве приза вручили тяжеленную вазу, отлитую из местного чугуна.

Глеб Григорьевич заехал пообедать на Тверской бульвар в ресторан «Пушкин». На тротуаре перед входом к нему с поцелуями кинулась скромно одетая женщина средних лет, в которой он с трудом узнал Ниночку Приставкину — одну из тех девчонок, что ходили в его северный театрик.

Он повел ее внутрь, где накормил всякой вкуснятиной — пирожками с визигой и огурцами, ухой с расстегаями, паровой стерлядью… Ниночка рассказывала ему про свою жизнь и про девчонок из студии, а он разглядывал ее когда-то милое в своей простоте, но теперь увядшее лицо, и сожалел о скоротечности молодого времени. Он был внимателен к ней и растроган искренним ее хорошим отношением, хотя о встрече забыл сразу, как только попрощался у метро и Ниночка исчезла в беспокойной московской толпе.

Северный город, где оказался Глеб, как и множество других в Союзе, был составлен из серого цвета типовых строений разной высоты и протяженности, хаотично разбросанных по каменистым сопкам. Имелась в нем и главная улица с домами сталинской послевоенной постройки — они выглядели все же по-человечески.

После питерского архитектурного великолепия к местной неказистости Глеб, может, и не привык бы, но его поразила живописность громадного залива: бескрайняя гладь иссиня-черной воды, а на ней — строгие силуэты военных кораблей, разноцветных траулеров, сухогрузов и танкеров. Еще потрясло Глеба невероятное по резкости перехода красок небо. Иногда на нем сгущались багровые, с черными подпалинами облака, которые то вдруг превращались в натурального гранитного цвета плиту, рассеченную, словно лазером, красным лучом солнца, то в громадный глаз со зрачком из черного облачка внутри, внимательно следящий за мельтешащей внизу человеческой жизнью, то в ажурные перистые конструкции облаков на фоне густой синевы, без малейшего оттенка белесости — плывущие, словно лодки под парусами, окаймленные по контуру тончайшей, оранжевого цвета, росписью.

И конечно же, зимние бесконечные электрические переливы северного сияния, всегда нового в своих рисунках — его свечение Глеб мог рассматривать часами, пока ноги не замерзали вконец.

Словом, с неказистостью города он примирился, понимая, что получил взамен.

Бегая по городским улицам, как голенастый молодой лось бегает по лесу во время гона, свободное от репетиций время он тратил на фотографирование и книги, конечно. В потребсоюзовских магазинчиках на самых дальних полках Глебу удавалось находить страшный по тем временам дефицит — Платонова, Кафку, Вознесенского, Маркеса, Цветаеву, Булгакова.

Но вскоре в его жизни появилось еще одно увлечение — Верочка Панова.

В недавно открывшийся после долгого ремонта Большой театр Глеб Григорьевич попал случайно и с интересом разглядывал зал. Если верить полузабытым впечатлениям, выходило, что вокруг все было таким, как прежде, но почему-то выглядело оно каким-то полунатуральным. Может, и потому, что патина времени не успела придать ремонту солидности и достоверности. Билеты на премьеру стали неожиданным подарком Глебу Григорьевичу от одного ценителя его творчества — то ли банкира, то ли чекиста. Сидел он в первом ряду ложи, прямо за обтянутым красным бархатом полукружием барьера, и чувствовал себя как на сцене.

Обычно перед началом действия Глеб Григорьевич по привычке искал интересные планы для фотографирования. Сегодня это были два тубиста в оркестровой яме. Один, молодой, упитанный, с блестящими от испарины, пухлыми щеками, готовился атаковать свой инструмент. Он все целился, целился и вдруг насаживал губы на мундштук так яростно, что становилось страшно за его горло. Другой же был его полной противоположностью — много старше, с лысым черепом в форме дыньки и вытянутым, сонным, унылым лицом. К инструменту он прикасался с отвращением, брезгливо отворачиваясь от него после каждого музыкального соития. Оркестр, впрочем, звучал слаженно, и, размышляя над тем, как мало характер влияет на мастерство, Глеб Григорьевич погрузился в волны музыки…

После увертюры, в паузе, зал вдруг осветился голубым свечением — в разных его концах многие склонились над телефонами, посылая экстренные сообщения о том, где они находятся и при каком событии присутствуют. Он разглядывал эту смешную картину, как вдруг ощутил прикосновение чьего-то взгляда — похоже, что его, как бы это назвали в стародавние времена, беззастенчиво лорнировали. Но тут вновь заиграл оркестр, открылся занавес, и он отвлекся, потому что со все нарастающим изумлением стал наблюдать за тем, что происходило на сцене. Сначала ему показалось, что он видит некий пародийный танцевальный пролог, в котором великий хореограф высмеивает свои постановочные штампы, и скоро начнется настоящее действие. Но время шло — а чуда не происходило. И великолепное танцевальное искусство, которым так силен балет Большого, никому так и не удалось увидеть.

Глеб Григорьевич еле дождался антракта, спустился в гардероб, взял свое пальто и пошел на свежий воздух покурить. Пробираясь сквозь толпу и раскланиваясь с многочисленными знакомыми, некстати высыпавшими в нижнее фойе, он все вспоминал прежние великие работы балетмейстера и сожалел, что время так безжалостно и не дает утешения старости, слепой и упорной в своем самолюбовании.