Страница 25 из 59
Во-первых, билет, который он купил, был из последних, поэтому место ему досталось в самом хвосте самолета. Лететь он боялся смертельно, а потому пристегнулся сразу, и спинку кресла выровнял тоже — так и сидел до конца. Рядом расположились шумные моряки — здоровенные парни с красными обветренными лицами и наколками на руках в виде якорей с лентами. Они во весь голос обсуждали, как им не дали догулять отпуск, что кого-то ставят в ремонт, а план летит к чертям, что их, как самых лучших, сорвали с юга, чтобы спасти годовую премию для флота. Плюхнувшись на свои места, они тут же сбросили куртки и, оставшись в одних тельняшках, начали выпивать еще до взлета, поднимая тосты за своих друзей, тех, что в море, и друг за друга, и за счастливое приземление, не реагируя ни на какие уговоры стюардессы.
Из вещей у Глеба была с собой спортивная сумка с красивой надписью «Найк», которую он всегда носил через плечо. В ней лежала смена белья, пара полотенец, носки из шерсти овчарки Дика — дома у родителей ничего не пропадало даром. Еще внутри были немудреные умывальные принадлежности, банка домашнего вишневого варенья, пакетик с бабушкиными пирожками и книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве».
Зимней одежду Глеба можно было назвать с большой натяжкой — в семье носили то, что имелось, а для утепления надевали свитера с воротниками под горло. Поскольку Глеб был парень зябкий, он решил ничего не снимать с себя в самолете, ведь лететь-то было всего ничего, часа два с небольшим — и позже именно это стало его вторым везением.
Впрочем, имелась и другая причина, чтобы не раздеваться, — варежки. Терял он их мгновенно, поэтому мама заставляла носить их под одеждой на помочах через шею, и Глебу совсем не хотелось услышать что-нибудь едкое в свой адрес от уже вполне веселых моряков.
Это детское послушание Глеба стало третьим его везением — когда его вынесло на лед, в мороз и ветер, руки были спасены только благодаря настойчивости мамы.
Самолет не дотянул до посадочной полосы километра два, заблудившись при развороте в плотном тумане. Машина со всего размаха вломилась в лед, сковавший большое озеро после недели первых серьезных морозов, и, разламывая его тяжестью своего корпуса, стала погружаться в темную воду. Хвост, где сидел Глеб, отломился первым и заскользил в сторону от полыньи. Из его жерла, словно пулеметной очередью, выстреливали кресла с людьми и, поврозь, чемоданы и сумки из растерзанных багажных контейнеров.
Глеб, как пригнул голову к коленям после истеричного крика пилота по бортовой связи, так и летел в кресле, скользя по льду, — сначала вращаясь волчком, а потом, как на санках, несясь по прямой. Вскоре он с разгона воткнулся в высокий сугроб на берегу озера, и выбрался наружу переполненный ужасом, отплевываясь от снега, с порезами от льдинок на щеках и ссадиной на лбу, но в остальном совершенно целый.
Город, куда летел Глеб, был очень далеко от аэродрома. Вокруг стояла полярная ночь — но ее темнота ненадолго отступила, когда взорвались топливные баки. Пламя быстро угасло, захлебнувшись холодной водой, и Глеб кинулся к полынье, из которой как серебристая сигара торчала тяжелая машина. Люди выпрыгивали из салона на лед и со страхом обходили тела неживых, а Глеб, как мог, старался поддержать уцелевших…
Наконец самолет стал проваливаться под лед, погружаясь в темную воду, и Глеб вместе с другими выжившими молча наблюдал за этим, понимая, что, хоть они и спаслись — будет настоящим чудом, если им повезет еще раз и они не замерзнут на морозном ветру.
Теперь о четвертом везении Глеба.
К этому времени он был курильщиком с пятилетним стажем и последнюю сигарету затушил аккурат перед катастрофой, а зажигалку — новенький американский «Зиппо», купленный за бешеные деньги у фарцовщика на Невском, — бережно спрятал под молнию, в нагрудный карман куртки.
Несколько мужчин начали собирать в кучу разбросанные по льду чемоданы, чтобы устроить костер, но ветер и снег задували робкое пламя от спичек. Глеб разглядел неподалеку контейнер с почтой, из которого ветер вырывал и выбрасывал в воздух пачки писем. Он нырнул в контейнер и запалил бумагу. Языки пламени взмыли вверх, и на огонь со всех сторон потянулись уцелевшие — их было немного, человек тридцать.
Нашли их через час — с сопок, окружавших озеро, спустились несколько военных вездеходов, а дальше главным было не умереть от переохлаждения или воспаления легких.
Уже в больнице Глеб познакомился с молодым парнем, геологом, который на льду творил чудеса: выскочив из самолета, он не нашел свою семью и трижды нырял в затопленный салон, пока все-таки не вытащил наверх жену и маленькую дочку, — не захотел жить без них и сделал невозможное. Встреча с этим парнем, Серегой, Сергеем Тихим — вскоре довольно круто изменила жизнь Глеба.
Вообще летел он в этот город случайно, и виноват в этом был его институтский товарищ с факультета, где обучались будущие директора клубов и Домов культуры. Витька Курицын, несмотря на русскую птичью фамилию, был по отцу китайцем, и взял от родителя и стать, и натуру легкого в обещании человека. Лицо у Витьки было морщинистым и не по возрасту старым — встречаются такие лица, которые долго остаются свежими, почти детскими, и в раз ссыхаются и становятся похожими на лежалое яблоко. Единственное, что не поддалось у Витьки ветру перемен, так это губы — влажные, красные, словно спелые вишни. По ним можно было угадать, сколько тайных, мучительных желаний скрывает в себе этот человек, но Глеб тогда этого еще не умел угадывать…
Витьку назначили директором большого дворца культуры, который сразу после войны построили немецкие военнопленные. По выходным это место посещали ради танцев и последующего мордобоя, а после битв, в будни, внутри дворца было вполне сносно — там терзали пианино и гитары, пели арии из оперетт и упражнялись в балетных экзерсисах другие, в основном те, кому было одиноко длинными полярными ночами. А Курицын мечтал создать здесь театр, как у Любимова на Таганке, и Глеба он сманил к себе, потому что по институту ходили слухи, что этот мальчишка — на самом деле большой талант и любимец Учителя.