Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 24 из 59

Дуся и открыла Глебу тайное пространство музея, расположенное в его толстенных стенах — провела по узким изгибистым ходам, состоявшим из сплошных подъемов и спусков, по скользким выщербленным ступенькам, которые вели из одной части дворца в другую. При царе ходы эти использовали повара или камердинеры, а иногда и кавалеры с дамами для тайных встреч.

Глеб получал невероятное удовольствие, когда с важным видом, прямо перед носом у посетителей музея, нырял в замаскированную в стене дверь. А какой роскошный вид открывался с крыши Зимнего дворца на холодную реку, Дворцовый мост, шпиль собора Петропавловской крепости со сверкающим ангелом наверху, Ростральные колонны с горящими по праздникам факелами! Крыша была сплошь медной, покрытой зеленой патиной, а на краю ее стояли статуи, которые для устойчивости при ветре подпирали длинные металлические шесты.

Глеб любил забираться на крышу с фотоаппаратом и еще любил бывать здесь за пять минут до двенадцати — сидел на краю крыши и болтал ногами, дожидаясь выстрела пушки на бастионе.

Еще два воспоминания из того времени сохранялись в его памяти — и оба воспоминания о любви.

Они учились в институте на параллельных курсах, и как только столкнулись в коридоре, начали разговаривать подолгу и обо всем, будто знакомы были друг с другом уже давно. Глеба тянуло к ней до невозможности, и Аня тоже встречала его с радостью, которую нельзя было объяснить только хорошим воспитанием или приветливым нравом.

У нее были забавные, слегка вывернутые губки, напоминавшие розовый бутончик, из которого опасно и заманчиво поблескивали белые зубки — такой каприз природы, намекавший тем не менее на страстность ее натуры.

Анюта была совсем небольшого роста, но с высокой, невероятно красивой грудью, приводившей Глеба в такую истому, что он легко бы согласился на отсечение руки, только бы ему позволили прикоснуться к этой красоте.

Однажды они пошли на выставку Пикассо — это была первая такая выставка в Союзе, в музей тогда попасть было невозможно — а Глеб смог это организовать, и очень собой гордился. До работы в Эрмитаже Глеб не интересовался живописью, был абсолютной целиной в художественном смысле, совершенно неиспорченной натурой, и потоки таланта, которые обрушили на него здесь все эти итальянцы, голландцы, испанцы и французы, совершенно поработили его душу.

Глеб провел Аню мимо дяди Августа, которому он небрежно кивнул, и дальше — по запутанным лестничным переходам. Аня шла впереди, и Глеб осторожно любовался ее полными загорелыми ногами, мелькавшими из-под подола шелкового платьица, иногда обнажавшимися так высоко, что у Глеба перехватывало дыханье.

Именно на лестнице он дал себе слово, что сегодня поведет себя решительно.

На втором этаже, в выставочном зале, бродили толпы людей, совершенно ошалевших от необычных картин Пикассо. Глеб показывал Ане свои любимые и уже в конце подвел ее к «Обнаженной в колье». Глебу казалось, что художник гениально придумал, как воспоминание, возможно, о только что случившейся любви изменяет линии тела женщины, превращая его в причудливый хрустальный артобъект. И только драгоценные камни неподвластны ее мечтаниям и не меняют своей строгой формы. Полный восторга, он объяснял Ане, какой прекрасный художник Пикассо, и совершенно не замечал того, что Аня смущалась внимания людей, собравшихся вокруг них, и вообще не замечал того, как изменилось ее лицо, как она помрачнела.

Уже на улице она вдруг неожиданно резко начала выговаривать ему, что он рисовался и врал в музее, работая на публику и выставляя ее, Аню, дурой — а она совсем не дура! Она просто не видела в картине того, что видел он, хотя не меньше понимает в искусстве! Его Пикассо — мазня по сравнению с Серовым или Рембрандтом, и если он не согласен с ней, то и говорить им дальше не о чем!

Глеб ошарашенно молчал, не зная, что сказать и как половчее уступить Ане — хотя бы ради обдуманных заранее любовных возможностей. Он тогда был глуп и не разделял еще радости души и тела — не понимал, что так поступают все женщины, пусть и такие молодые, как Аня.

Не дождавшись ответа, она вздохнула и зашла в метро.

После этого он видел ее еще раз или два в институте, и она была прежней, соблазнительной и зовущей, как ему казалось, но что-то мешало Глебу вернуть все обратно.

Эту картину выставили, когда Глеб еще служил в музее, и он считал это знаком судьбы.

Еще до открытия выставки, настоявшись около портрета и насмотревшись на невероятной кротости и одновременно какой-то внутренней решимости лицо женщины, которая парила в веках, совсем не страшась времени, Глеб начал ходить в небольшой зал с окнами на Неву практически ежедневно — благо потайная дверь была за углом, в зале Рубенса.

Возможно, все дело было в смене погоды за окном или в том, что пуленепробиваемое стекло, защищавшее картину от вандалов, принимало на себя множество отражений чужих лиц, но каждый раз Глеб встречался с другим ее настроением и другой улыбкой. Возможно, ему это просто чудилось, но для него Лиза дель Джокондо была живой — и дальше по жизни он инстинктивно искал именно такую женщину, хотя сам себе в этом вряд ли бы признался.

На следующее утро, когда картину увезли, Глеба уволили из Эрмитажа из-за постоянного отсутствия на рабочем месте. Дуся больше не могла его защитить — к тому времени она умерла, и Глеб с ее соседкой по коммунальной квартире похоронили ее. Она ушла за два месяца до весны, которую всегда ждала, как спасение. Дуся так и жила от весны до весны, и свято верила, что продлить ее жизнь сможет только весна и принадлежащие ей четыре сотки земли под Вырицей — такой, после блокады, у нее был пунктик.

Через месяц после увольнения Глеб в первый раз в своей жизни поднимался в воздух, улетая в неведомую пока новую жизнь, и этот его решительный шаг странным образом оказался той самой случайностью, которая бесцеремонно вмешалась в судьбы многих, кто в тот момент находился вместе с ним в воздухе.

Глебу в тот день повезло трижды, нет, пожалуй, четырежды.