Страница 21 из 59
До конца обеденного перерыва оставалось пятнадцать минут, поэтому девушка была деловита и сосредоточенна. Захлопнула дверь и, подталкивая Глеба в спину, подвела его к стопкам нарезанной бумаги, повернула к себе и медленно расстегнула пуговицы на халате. Глеб не смог зажмуриться или отвернуться — под халатом у нее ничего не было, или, наоборот, — там было все.
Светлана толкнула его на бумагу и, смеясь, спросила о чем-то. А он не расслышал ее слов — точно оглох от неожиданности, — но на всякий случай кивнул.
Светлана была девушкой крупной, и Глеб задыхался под ее тяжестью, а она не отпускала его. Но он так испугался, что ничем не смог ей ответить… Скоро она приподнялась над ним, захохотала и произнесла несколько слов, которыми женщины легко уничтожают мужчин, даже таких маленьких, каким был Глеб. Он понял смысл ее слов и попытался объясниться, но Светлана уже потеряла к нему интерес — она уходила в темноту подвала, презрительно покачивая крутыми белыми бедрами и медленно надевая на ходу свой халатик…
Глеб лежал со спущенными до колен брюками, и ему было безумно холодно в душном и жарком подвале. Он понимал, что случилось нечто ужасное и весть о его позоре уже понеслась по этажам института.
С возрастом Глеб Григорьевич спокойно научился переживать подобные моменты — он знал, что нормальный, просто никогда не умел любить, как кролики. А тогда мальчик Глеб, крадучись, прошмыгнул через железные ворота института, добежал по безлюдным улицам и дворам до дома, влетел в ванную и долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть позор. Потом он упал на кровать и провалился в глубокий сон без сновидений, а к утру у него поднялась температура. Неделю Глеб не вставал с постели, а когда выздоровел, на работу не вернулся…
Телефонный звонок, перебивший смешные мальчишеские воспоминания, был резким и нахальным. Пока Глеб Григорьевич спускался со второго этажа, телефон протрезвонил чуть ли не семь раз, но когда он поднял трубку, услышал в ней лишь невнятный хрип. Какое-то время металлическое эхо возвращало Глебу Григорьевичу его алеканья, а потом раздались звуки отбоя.
Он подождал немного, но телефон не собирался оживать. Тогда Глеб Григорьевич глянул на часы, затем в окно, где закончился дождь и посветлело, натянул драные дачные джинсы и старую куртку и рванул в ближайший городишко на рынок.
Побродив там среди овощных и фруктовых развалов, Глеб Григорьевич накупил много любимой антоновки, для красоты добавил к ней красных и оранжевых яблок, у пенсионера, сидевшего за ящиком с домашними соленьями, высмотрел банку соленых рыжиков, славно идущих под водочку, и еще, скорее уже от жадности, сторговал у горбоносого унылого азербайджанца арбуз и дыню.
Развлечение вышло на славу.
Он с удивлением отметил, как реагируют на него рыночные торговки, крепко сколоченные, задастые и сисястые, как и положено в России. Они зазывали его к своим прилавкам не только как денежного клиента — их прохладные, острые глаза смотрели на него как-то по-особенному. Женщины эти были не самые счастливые и правильно поняли легкость его поведения. Он, конечно, бы предпочел внимание более молодых и красивых, но из зеркала заднего вида на него смотрел хорошо поживший дядька, которого, чтобы предпочесть, надо было сначала хорошенько узнать, а у молодых на это никогда не хватало времени.
Из-за первой гололедицы на шоссе растянулась дикая пробка, и, чтобы добраться до мясной лавки, Глебу Григорьевичу пришлось огибать ее по знакомым проселочным дорогам. У хозяйки лавки, Риты, женщины до приторности обходительной и услужливой, с быстрыми сметливыми глазками и с волосами, выкрашенными всегда почему-то в бледно-фиолетовый цвет, прикупил три плети правильных свиных ребрышек, которые дома хорошенько прожарил на уличном мангале, а потом дал себе волю.
Тягучая водка из морозилки под накупленную на рынке закуску пошла в охотку, а разговор, без которого питье — не питье, Глеб Григорьевич наладил со своим отражением в зеркале и к концу застолья нашел с ним полное согласие о причинах многих своих неприятностей.
Часа через два обнаружил себя лежащим в задней комнате под теплой дохой, а на полу, рядом, — листок с текстом. Разбирая строчки, написанные кривым, лихорадочным почерком, понял, что читает стихи:
Он с удивлением и даже некоторым испугом разглядывал листок, потому что не писал стихов давно. Зарекся после случая, который закончил его семейную жизнь.
Глеб не нуждался в стихах долго, лет до восемнадцати. Дома стихов не водилось, хотя книжек было много — тогда считалось престижным иметь домашнюю библиотеку, и квартира с книжными полками обретала солидный, интеллигентный вид — поэтому за подписными изданиями в красивых переплетах стояли в очередях даже по ночам.
Позже уже, на студенческих вечеринках, он услышал и распробовал Окуджаву, Визбора, Галича, но читать стихи, как что-то совершенно необходимое, начал, только когда влюбился в первый раз — отчаянно и совершенно безответно. Тогда он и первую камеру себе купил, чтобы ее, свою любовь, снимать — всю стипендию грохнул на простенькую «Смену», несмотря на дикий скандал дома.
Случилось это в техникуме.
В первые дни учебы Глебу казалось, что ничего не изменилось, все было как в школе, разве что позволялось открыто курить во время перерывов. Глеб хотел научиться пускать дым кольцами, но, чтобы иметь сигареты, нужно было получать стипендию. Стимул оказался настолько мощным, что Глеб впервые всерьез засел за учебу и неожиданно обнаружил, что многое понимает, и думает, и не дурак — словом, ко второму семестру в кармане у него лежала пачка «Душистых» или польского «Спорта», а в заначке всегда оставалась трешка на кино, мороженое и еще на что-нибудь, что позволяли себе только взрослые.