Страница 20 из 59
Хоронили отца под звуки залпов почетного караула — так тогда провожали всех военных и отставников тоже. Отец Глеба был уже в серьезном звании после войны, когда Хрущ — по-другому генсека в доме не называли — безжалостно сократил армию и выбросил его на гражданку.
В последние свои годы отец все чаще говорил о неизбежном, все хватал Глеба за рукав — просил заботиться о матери и объяснял, как переоформить его офицерскую пенсию на нее, перед смертью этим мучился, да еще тем, что не съездил на родину к могилам родителей. Он ведь не знал, что через два года Союз рухнет, а вместе с ним и его жизнь, потраченная на три войны и нищенское существование инженера по снабжению секретного завода.
Отец не хотел лежать рядом с евреями, на их отдельном кладбище, наверное, потому, что был воспитан в советском детдоме, куда его и еще двоих сдала мать после смерти мужа, Яши-американца.
Так прозвали деда Глеба Григорьевича, когда перед революцией тот вернулся из канадских северных морей, где гарпуном добывал китов. В первую свою субботу на родине дед нарядил всех своих детей (отец Глеба был из двенадцати самым маленьким) в красивые заграничные костюмчики, а жену в шелковое длинное платье и повел прогуляться по главной улице Могилева, степенно раскланиваясь со знакомыми и важными людьми города. Через полчаса этого счастья ему снесло голову оглоблей — лошади у извозчика испугались чего-то и понесли, а дед, закрывая собой детей, не сдвинулся с места.
До революции и Гражданской войны мать как-то еще дотянула сирот, но потом отправила отца Глеба Григорьевича в детдом. Оттуда он вышел вполне советским человеком, поэтому на кладбище лежать хотел только со своими — с кем прошел войну до Кенигсберга и кому было пополам, каких он кровей.
Глеб Григорьевич в халате, надетом прямо на распаренное голое тело, удобно устроился на балконе за столом перед самоваром и, покуривая, разглядывал высоченные дубы, принаряженные уже в желтовато-коричневую листву. Бывшая жена не выносила этих его, как она говорила, барских манер, подозревая в дурновкусии.
Осень, с ее резкими переходами от холода к теплу, от света к мраку, капризно играла с погодой, и после яркого горячего солнца вдруг наволокла на небо облаков с темно-коричневыми дождливыми животами. Облака остановились над крышей дома и напрудили много холодной дождевой воды. Глебу Григорьевичу стало зябко, и он ушел на диван, в зимний сад. Там он долго лежал, разглядывая сучковатый деревянный потолок.
Время, вместе с редким перезвоном часов, словно застряло около полудня, и даже перекликающиеся в телевизоре, как попугайчики, футбольные комментаторы совсем не скрашивали погоду своими глуповатыми шуточками. Глеб Григорьевич пощелкал пультом, переключая каналы, и наткнулся на передачу, где жеманные мужчины и женщины пытались пожениться прямо в студии. Он послушал сентенции ведущей — женщины со следами былой красоты, и выключил звук, с досадой отметив, какими вокруг все стали невзрослыми, не знающими удержу и играющими в жизнь.
До техникума все дождливое, не летнее лето Глеб провел в городе. Мама отказалась сидеть в холоде на дачном участке, схватила в охапку младших братьев и умчалась на хутор возле маленького литовского городка, а отец, когда обнаружил пропажу семейной заначки, три дня молчал, а потом заявил Глебу, что пора привыкать ко взрослой жизни, и быстренько устроил его разнорабочим на склад секретного института.
Каждое утро, ровно в восемь, в здание института сквозь стеклянные двери вливался поток женщин — высоких и маленьких, толстых и худых, красивых и не очень. В дождь они входили в модных тогда плащах-болоньях, громко щелкали одинаковыми черными зонтами, стряхивая с них дождевые капли, в хорошую погоду приходили разодетые в жесткие льняные платья без рукавов или тонкие прозрачные кофточки с плиссированными юбками модной длины, строго до середины колена. Мужчины попадались в этом потоке редко, и их появление приводило женщин в большое волнение — словно их настигло землетрясение. Даже Глеб ощущал на себе любопытные взгляды работниц, что уж говорить о начальнике отдела снабжения Андрее Гвидоновиче Сапогове — огромном, почти двухметровом добродушном кашалоте, — когда по утрам он небрежно рассекал безбрежное женское море.
Рабочий день начальник обычно начинал в своем кабинете, где из письменного стола навсегда были удалены все ящики — иначе внутрь не помещалась бутылка «Перцовой» багрового химического цвета. Поучая Глеба, Андрей Гвидонович неожиданно делал паузу, открывал дверцу в тумбе стола, наклонялся и быстро совершал резкое движение головой, после чего тут же распрямлялся и с торжественным видом клал на стол якобы найденный лист бумаги или карандаш. По ходу этих неоднократных действий глаза начальника наполнялись тягучей бархатной поволокой, взгляд обретал нежность, а нос багровел. Инструктаж никогда не заканчивался, потому что Андрей Гвидонович в какой-то момент замирал, упираясь взглядом в пол, словно его мучал тяжелый немой вопрос, затем набрасывал на плечи светлый габардиновый пиджак и, небрежно кивнув Глебу на прощанье, в мгновение исчезал в глубинах института, точно морской хищник, почуявший на горизонте косяк вкусных рыб.
Через месяц Глеб обжился на новом месте. Перекатывание тяжелых рулонов бумаги быстро привело его фигуру в порядок — вместо мягкого живота неожиданно появились твердые квадратики пресса, совсем как у культуристов, плечи развернулись, а взгляд приобрел правильную мужскую твердость. И это разглядели. Глеба все чаще просили принести бумаги или подвинуть мебель, ну, и еще что-нибудь такое же, очень нужное. За кульманами работали сплошь только женщины, которые в огромных душных залах конструкторского бюро не очень-то стеснялись в поисках прохлады и накидывали халатики на почти обнаженные тела — многое можно заметить, когда перед тобой ненароком распахиваются полы халатика или когда в глубоком вырезе показывается ничем не стесненная грудь.
И вот однажды эта счастливая игра закончилось. Как-то после обеда Глеб вернулся в подвал, и его встретила Светлана, чертежница с четвертого этажа. Спустилась она к нему, конечно же, на спор — но Глеб это понял намного позже, только когда повзрослел, — а тогда от неожиданности даже дышать перестал. Он стоял столбом, не смея пошевелиться, охваченный неведомым до сих пор сладким ужасом.