Страница 19 из 59
Школа, с ее страхом на уроках, ужасом в раздевалке, пахнущими хлоркой туалетами и ощущением собственного ничтожества, осталась наконец позади. И Глебу в его фантазиях мерещилось, что он теперь изменится и встретит ту, которая посмотрит на него без усмешки.
Лопоухий и очкастый, обкорнанный в парикмахерской за углом под так называемую канадку, в уродливых сандалиях фабрики «Скороход» и мятых вьетнамских джинсах, он не знал еще, что от себя убежать невозможно и люди всегда распознают твою душу, как только ты потрешься среди них.
Отец Глеба был кадровым военным, так что Глеб поменял много школ в разных концах страны, не успевая привыкнуть ни к одной, пока отца подчистую не уволили из армии и семья не осела в Ленинграде. Здесь он и заканчивал срок на школьной каторге — дополз, додержался и вымолил восемь троек в аттестате за восьмой класс.
Эти оценки говорили сами за себя, и осень он начинал не в девятом классе, а в затрапезном техникуме, в который принимали и таких, как он. Хотя, что значит принимали? После Глебовых троек по истории и за сочинение и оглушительного пролета на экзамене по математике отец не выдержал двухдневного бойкота матери, надел пиджак с четырьмя рядами орденов и медалей и, черный от предстоящего унижения, пошел на прием к директору техникума.
И здесь удача впервые оказалась на стороне Глеба.
Отец и директор глянулись друг другу сразу, когда поняли, что воевали рядом, в одной армии у генерала Баграмяна. За это накатили по первой, а дальше пошли история за историей. Отец рассказал свою любимую: как оказался с диверсионной группой под Вязьмой, где полегли сотни тысяч в окружении, он и сам бы там остался, но успел взорвать секретные «Катюши», застрявшие без топлива в тылу у немцев, и чудом выскочил обратно, потому что прямо за его спиной сомкнулись фашистские клещи. И тут выяснилось, что директор техникума, татарин по национальности, тоже побывал в этом адском котле и тоже каким-то чудом сумел со всем своим взводом выбраться практически из безнадежной ситуации. Заговорщицки подмигнув друг другу, они выпили за того еврейско-мусульманского Хранителя их судеб, который позволил им уцелеть.
Словом, Глеб стал студентом.
Канава с холодной водой, в которую Глеб Григорьевич по задумчивости влетел, оказалась глубокой, и прогулку пришлось срочно закончить. За воротами, умотанная маршем по лесным буеракам Фекла рухнула на землю, а ему пришлось стаскивать с себя промокшие насквозь штаны — все снимать — вплоть до трусов.
Глеб Григорьевич набросил на плечи просторный холщовый халат, всунул босые ноги в теплые боты на резиновом ходу и отправился в бассейн, сгонять жир с хитрого и ленивого тела.
Превосходивший его по толщине как минимум вдвое, сосед по дачному поселку, смеялся над его мучениями и говорил, что тело — единственное, что предаст тебя, заранее предупредив. Он бесстыдно задирал футболку, обнажая мощный живот и спрашивал:
— Вот скажи мне, унылый физкультурник, почему с этим великолепием надо бороться, а не жить в свое удовольствие?
Зима, видимо, была уже близко, потому что над теплой водой сгущалась туманная дымка и, поворачивая на следующий круг, Глеб Григорьевич не мог разглядеть противоположный край бассейна. На восемьдесят шестом круге, выплывая, наконец, из километра, он вдруг зачем-то припомнил строчки о пингвинах, которые прячут жирные тела в утесах и которым недоступна радость бесстрашного буревестника, который гордо реет среди ветра и молний, — и подивился, как намертво завяз в памяти разный школьный вздор.
Время уже не раз и не два за его жизнь переворачивало понятия и смыслы, какие-то и вовсе убирая за ненадобностью.
Из бассейна он шел к дому не торопясь, испытывая странное удовольствие от холодного воздуха, жадно лижущего обнаженные ноги. Бросил в воду замачиваться веники из зверобоя, можжевельника и дуба, натянул на голову белый фетровый колпак, и полез на полок из белой осины, которая совсем не обжигала.
Крупные горошины пота, скатываясь по коже, глухой капелью стучали по доскам пола и выедали глаза. Глеб Григорьевич закрыл их и вдруг увидел лицо отца, совсем уже старого, потерявшего себя в инсульте. Вспомнилось, как отец лежал в ворохе одеял, на старой скрипучей кровати, задвинутой за двустворчатый платяной шкаф. Он сильно высох за время болезни и был совсем седым — как Глеб Григорьевич сейчас.
Чем дольше он жил на свете, тем явственней проступала в его лице и характере похожесть на отца. Подбородок с развилкой был один к одному, и нос с широкими крыльями, и руки, немного коротковатые, не по росту, ну и фамильная упертость, конечно, тоже была от него. А вот глаза были от матери, и резкость в поступках, и непродуманная агрессия, как компенсация неуверенности, преследовала его с детства. А еще холодность сердца, которая странным образом сочеталась с чрезмерной эмоциональностью.
Многое от родителей перемешалось в его натуре. Два совершенно не назначенных друг другу человека, игрой времени, войной, голодом, безысходностью и тоской по любви, соединенные друг с другом, дали ему жизнь и дикую смесь кровей в его венах, которая наперекор разуму и возрасту часто заставляла его поступать против благоразумия.
А потом подумал, что совсем охамел.
Конечно, приходит время, когда теряешь робость перед родителями. Когда из богов они превращаются в обыкновенных людей. Но если любишь их, следует охранять тайну, отделяющую маленьких от больших, и понимать предел своих мыслей.
В душе включил воду на полный напор и, яростно смывая с себя листья и иголки, облепившие тело со всех сторон, он неожиданно вспоминал тучи желтых и багряных листьев, раздуваемых ветром, кружившихся над городом, когда хоронили отца.
Южное кладбище было тогда совсем еще новым, и ехали до него на автобусе довольно долго — сначала миновали Пулковские высоты, потом гигантскую свалку с тучами чаек, круживших над теплыми, неприятно пахнущими испарениями, а затем шли в глубь капустных и картофельных полей, под резкими порывами ветра с залива, который швырял им в лица охапки листьев, пока не добрались до шестнадцатой линии, прокопанной экскаватором прямо в совхозных полях — именно там отвели место бывшим людям, практично полагая, что для их грешных тел чистое место — не главное.