Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 59

Правда уложить одно дымное кольцо в другое или пропустить через три больших одно маленькое, он так и не смог — видимо, для этого требовался особый талант. Но Глебу скоро стало это совсем не нужно, потому что он поступил в театральную студию при техникуме.

Глеб вообще-то не только никогда не думал про театр, он и не был в нем ни разу. А в студию пошел сначала вместе с другом Серегой, а потом ходил только из-за Натальи Ибрагимовны, Натули, сволочи Наташки — так он криком кричал позже — кричал и ненавидел себя за эту слабость.

Она была поджарой, высокой, с огромной копной черных блестящих волос, с красивой небольшой грудью, которую так славно обтягивали тонкие свитера, с темными глазами, из которых Глеб с трудом выныривал, ощущая во всем теле сладкий озноб.

Глеб, когда поступил в техникум, и так дома появлялся редко, а когда в студии начались генеральные репетиции, он и вовсе переселился в актовый зал, устроив себе лежбище в костюмерке. И вот однажды, только он забрался за дверцы на антресоли, как в темную комнату проскользнули две тени, и Глеб услышал, как дверь закрывают на ключ. За окном висела круглолицая, вся в оспинах кратеров огромная луна, занавесок на окнах отродясь не водилось, поэтому из-за голубоватого света внутри все теряло реальные очертания, превращаясь в декорацию какого-то причудливого спектакля. В зеркалах, висевших на стене напротив окон, тени вдруг отразились, и Глеб, таращась в щелку между дверцами антресоли, почти перестал дышать, потому что он узнал Наталью Ибрагимовну и своего школьного друга Серегу Максимова — зеленоглазого, широкоплечего красавца блондина, игравшего в студии первые роли.

Говорили они очень тихо, и голоса их терялись в пустоте комнаты, но звук поцелуев был слышен явственно.

Глеб понимал, что прятаться нехорошо и ему следует обнаружить себя, но боялся.

В висках у него стучало так, что, казалось, вены вот-вот полопаются, губы были искусаны до крови — значение слов «пытка» и «мука» он прочувствовал во всей полноте.

Двое сдвинулись в сторону от щели, но Глеб успел увидеть в зеркале, как красива Ната без одежды, но потом они опустились на пол, и дальше было слышно только прерывистое дыхание и невозможные, грубые мужицкие ругательства, произносимые Наташей.

Когда они уже одевались, он услышал, что друг его зачем-то сказал Нате, что он, Глеб, влюблен в нее, и похолодел, потому что она, раскуривая сигарету, равнодушно бросила в ответ:

— Достал он меня своими восторженными взглядами. Лезет со своим фотоаппаратом где можно и нельзя.

— Он маленький еще.

— Вот и скажи ему, раз ты у нас большой, — ответила Ната и вдруг прижалась к Сереге и поцеловала. — Если бы он не был твоим другом, я бы давно выставила его за дверь. Ладно! Но актер он дерьмовый.

Серега не просто смолчал, а как-то самодовольно спросил о себе — хороший ли он актер? Ната засмеялась:

— У тебя везде все в порядке. Я понимаю в актерах.

Уходя, они закрыли дверь на замок, оставив ключ в замке с обратной стороны.

Глеб долго плакал, глотая соленые слезы, а потом незаметно уснул. Утром потолкался в закрытую дверь, но шуметь не решился и полез в окно, собираясь спуститься по водосточной трубе. Поскользнулся на карнизе и загремел вниз — слава богу, что летел всего чуть, до балкона третьего этажа, где упал на сложенные в кучу всякие флаги и транспаранты, которые развешивали по зданию к праздникам, так что расшибся не сильно, но спина болела долго.

Когда, отлежавшись, появился в техникуме, спектакль уже сыграли без него, Ната исчезла, словно и не бывало ее никогда в его жизни. К Сереге он больше не ходил. Но жизнь их все равно столкнула. Через тридцать лет.

Глеб Григорьевич неторопливо растопил камин, устроился перед ним на ковре, обложившись со всех сторон диванными подушками, и протянул ноги к огню. Разглядывая языки пламени, он думал, что некоторые персонажи из его жизни достойны аутодафе. Ну уж Ибрагимовна, ведьма, точно этого заслужила — появилась в жизни мальчишки, будто из воздуха соткалась, и все его сердце, словно иголками истыкала, и что обидно — сделала это мимоходом, равнодушно.

Долго наблюдал Глеб Григорьевич, как пламя жадно облизывает лопавшуюся от нестерпимого жара пятнистую бересту и неотступно вгрызается в сухую плоть древесины, превращая ее в косматые искры, табуном летящие в трубу и в светящиеся драгоценным рубиновым цветом угли. Он нащупал в кармане лист со стихами, вытащил его, развернул, пробежал текст еще раз глазами и опустил в огонь. Бумага вспорхнула было куда-то вверх, следом за потоком горячего воздуха, но не долетела, вспыхнула и рассыпалась на лету хлопьями серого пепла.

Вот и нет ничего, кроме строчек в памяти. Исчезнет он, и что останется? Кому оно нужно, его прошлое?

Любить родителей Глеб начал уже после их смерти. Здорово жалел, что сделал всего две или три их фотографии, а вместе и вообще ни разу не снял — выматывался от постоянных ссор дома, от разговоров про деньги, дачу, соседей, от усталости родителей друг от друга и, как ему казалось, неумения жить по-другому. Глеб рос несмелым домашним мальчиком и был не готов уйти из дома в страшную самостоятельную жизнь. Родители считали баловством его актерство и требовали, чтобы он получил профессию, которая будет его кормить, а он и не ссорился с ними — разделил свою жизнь надвое. Днем зубрил всякие термодинамики и сопроматы, сдавал зачеты, чтобы получить важный для семьи диплом, а с вечера и до утра холил свою мечту — ходил в народный театр, учился там правильно двигаться, дышать, плакать, смеяться. На сцене он играл разные маленькие роли, а весной, как только освободился от техникума, тут же помчался в Москву поступать сразу в пять театральных вузов.

Везде срезался на первых показах, и только тогда начал понимать, как он отличается от веселых победителей.

Это стало для него страшным ударом, и с горя, и назло себе он пошел поступать в институт, из которого вышла так презиравшая его Наталья Ибрагимовна.

С высоты своего возраста Глеб Григорьевич считал, что эта часть его жизни совсем не была случайностью, хотя славы об этом институте не ходило никакой, кроме разве того, что когда-то в этом доме, около Летнего сада, квартировало австрийское посольство, которым управлял посол с фамилией как у ящерицы, и у него был племянник, ходок и обалдуй Дантес, застреливший нашего Пушкина.