Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 98 из 125

Дрожь прошла сквозь город, сквозь все его балки и остовы, и ушла в скальную породу. А потом пришел звук. Глубокий, глубинный вздох, будто выдохнули огромные легкие. Люди ходили расширяющимися кругами. Люди спотыкались о застывшие машины. Людей рвало, и они хихикали. Люди прижимали к себе младенцев и Библии. Даже атеисты хватались за Библии. Собаки заваливались на бок и скребли лапами, пока из пасти не шла пена, а из глаз – кровь; голуби сбивались с курса и разбивались о витрины, расписывая гранит влажными мозаиками. Светофоры скакали с одного цвета на другой.

Суини пытался понять, что к чему. Его озадачивало, почему фигурки супергероев кувыркались, падая с подоконников высоток; почему рекламные щиты мигали случайными числами; почему в разломах и трещинах асфальта вспыхивали мелкие, голодные огоньки; почему стаи бумажных денег кружились в воронках, пока чайки сыпались вниз снопами; почему всем, казалось, было все равно. Это запись. Все кругом ненастоящее. Орсон Уэллс, вы молодец – поклонитесь и сядьте. Хватит, с нас вашей выдумки достаточно.

Суини уставился в салон красоты на первом этаже отеля – однажды какая-то местная знаменитость чуть не спалила все это здание, заснув с сигаретой после изрядного возлияния водкой. Под куполообразными шлемами-сушилками для волос никто не сидел. Все трутни куда-то делись, ужужукали прочь. Телевизор орал. Суини вцепился взглядом в изображение. Разверзлась бездна, и он в нее посмотрел. Изображение вцепилось в него; бездна ответила на его взгляд. Краткая борьба, а потом все кончилось. Мертвый немец засмеялся.

– КОДА—

Суини с трудом дошел домой, проделав опасный пятимильный путь под треснувшими мостами и через разрушенные кварталы. Ни одной машины. Ни одна птица не пела, ни один ребенок не кричал. Ничего, никого; один лишь неровный стук крови в шее да редкие раскаты грома, доносившиеся издалека, хотя на небе – ни облачка. Воздух наливался багровым. Он заполнял колышущееся небо; он разбухал.

Суини не торопился. Он шел ровно, как идется. Он был черепахой и радовался этому. Его «топсайдеры» с цельной подошвой запачкались и расшнуровались. Он споткнулся. Судя по всему, асфальт начал плавиться.

Суини не помнил ничего существенного. Разве что жюль-верновского француза и его желтую субмарину. Разве что разрозненные факты из мира биологии. Хоть и напоминающий медузу, хищный португальский кораблик таковой не являлся. Его тело – колония отдельных организмов-зооидов, развивающихся вместе, всю свою жизнь неразлучных. Его щупальца, тащившиеся следом, как донные тралы, содержали яд, и свою добычу кораблик глушил им, но не убивал, а потом пожирал заживо. Если небо, согласно зловещей алхимической трансмутации или в угоду дьявольскому трюку, вдруг поменяется с матерью-морем, этой колыбелью всего сущего, и если левиафаны поплывут в его шири и зависнут, мягко качаясь, над кишащими жизнью высотками, готовясь к пиршеству – что тогда надеть на выход?

Суини вспотел. Мысли, бессвязные и робкие, текли через его голову. Он решил, что поэты и художники, скульпторы и писатели, чокнутые теологи и их отчужденные родственники, мистики – все они были правы. Реальность – подручный реквизит, комплекс согласованных домыслов, консенсус самоограничивающих параметров и парадигм, ставших приемлемыми благодаря бесконечным спекуляциям, подпитываемым безумием, надеждой и дурманами на любой вкус. Реальность – это растяжимо-резиновое понятие, отскакивающее, как мяч для игры в стикбол

[77]

[Стикбол – уличная игра с мячом и битой из черенка швабры.]

, от несуществующей стены психотронной тюрьмы.

Солнце?

Царапните поверхность – и под ней откроется череп кисти Дали, или глаз Лавкрафта, подглядывающий из глазницы, пока незримые жестокие мертвые губы шепчут:

я предупреждал вас; я сотни листов бумаги исписал именно об этом.

Луна?

Никакой луны нет, только съемочный павильон в пустыне Аризоны. Звезды – это пулевые отверстия в галактическом холсте. Тот день, когда темная материя дрогнет в стаканчике с пудингом, станет вселенскими сумерками жизни, какой мы ее знаем. Сегодня, собственно говоря.

Суини не заметил ни одного мародера и удивился. Это норма или не норма? «Норма» – она вообще где-то есть, существует ли? А потом он очутился рядом с многоквартирным домом, где жил. Он поднялся сперва по одной лестнице, потом по другой, третьей. Вот он уже в своей пустой комнатке. Такой тесной и неправдоподобной, как киношная декорация.

Свет погас, глухой гром стих, провалившись в колодец тишины. Где-то далеко, под землей, кит продолжал звать свою стаю. Суини задернул шторы и зажег свечи; решив, что его полномочия подошли к концу, электричество отступило по лабиринту проводов прочь. Радио передавало какое-то «щелк-щелк», и в какой-то момент «щелк-щелк» стало таким до одури жутким, что Суини его выключил.

Повинуясь импульсу, достойному поденки

[78]

[Поденка – насекомое, живущее лишь для того, чтобы спариться, от нескольких часов до нескольких дней. Большая часть существования поденки проходит в виде водной личинки – период, длящийся от нескольких месяцев до четырех лет.]

, древнему биологическому императиву, он дотащил свою тщеславную натуру до двери квартиры, где жила его соседка-нимфетка, та самая горячая штучка в шароварах. Суини, будучи теоретически последним мужчиной на Земле, поклялся не колебаться, как Пруфрок

[79]

[Герой поэмы Т. С. Элиота «Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока», символ нерешительности.]

, а встретить возможный отказ с нахальной ухмылкой и, если надо, напоказ ковыряться в зубах. Он вооружился бутылкой помутневшего вина, хранимой с незапамятных времен в шкафу на всякий случай. Причесался. Постучал в дверь. Никто не ответил. Он толкнул дверь и увидел не упругую, пышногрудую галлюцинацию, разжигающую тестостерон, а старика с оленьими глазами в очках в роговой оправе, ни дать ни взять – Вуди Аллена, развалившегося в глубоком кресле, опустив ноги по щиколотку в ведро с серой водой. Старик выглядел так же грустно, как и сам Суини. Глядя друг на друга, они извиняющимся тоном пробормотали что-то. Когда Суини ретировался, растеряв крохи достоинства, старик ничего не сказал ему на прощание; на его лицо легла тень, так что остались видны только поблескивающие очки.

Суини растолок таблетки из трех пузырьков в салатнице, подаренной ему матушкой на Рождество. Налил туда же вина до краев.

– Во славу Сократа, Наполеона и Александра, – изрек он и начал хлебать.