Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 73

Зашумела выдуваемая из балластных цистерн вода. Лодка задрожала, я почувствовал, как нос чуть задрался — горизонтальные рули переместились на всплытие. Пошел обратный отсчет по глубиномеру: каждые полметра, и так до отметки в 5 метров. Там носовые рули нужно поставить в плоскость и завалить.

Рулевых у меня на подлодке двое: Миша Иванов, командир отделения, и Федя Замаев, старший рулевой. Оба комсомольцы, первый из деревни где-то в Лужском районе Ленинградской области. Второй — тоже деревенский, только из-под Воронежа.

— Лодка больше не всплывает! — как раз он, Федя Замаев, сейчас и докладывает.

А я спокойно, как по учебнику, довершаю начатое. Сейчас нужно продуть среднюю группу цистерн, отдраить нижний рубочный люк. Потом, в позиционном положении, кормовые горизонтальные рули переложить на всплытие. Это все делает экипаж, а мне теперь предстоит отдраить верхний рубочный люк.

Я — командир, я первым должен выйти на мостик и оценить обстановку. Сделал я все это на автомате, как будто всю жизнь только и занимался, что командовал подводными лодками. Но это во мне от Беззубикова, он и учился, и набирался опыта в боевых походах. Пусть и не героических, он просто не успел проявить себя. А я… я уже твердо знал, что не буду отсиживаться и команде не дам.

— Тяжеленный, — проворчал я, откидывая люк и выбираясь на мостик.

Малюсенькая, где едва можно уместиться паре-тройке человек, площадка с хлипким на вид металлическим ограждением. Холод собачий, все во мгле, сыро. Уже раннее утро, но на дворе ноябрь, светает поздно. И для нас это сейчас хорошо — вероятность того, что мы наткнемся еще на одну немецкую лодку, не так высока, вот только и без них вражеских судов в Финском заливе хватает. Так что темнота — наше все.

Я скрупулезно осматривал темное марево, пару раз приняв за силуэты вражеских кораблей особенно мрачные тучи. Волны бились о борта «Малютки», но были при этом заметно меньше, чем те, сквозь которые мы продирались ночью. Побушевав, Балтика успокоилась, однако спокойствие это обманчиво. Мы в акватории, контролируемой противником, боекомплект ТА отстрелян, так что расслабляться никак нельзя. Нужно возвращаться домой, на базу, но перед этим — позавтракать.

Опять вспомнился дед и его рассказы, как они ели на подводной лодке. Питание было трехразовым, причем обед, помнится, произвел на меня, мелкого, самое сильное впечатление.

— Деда, а почему так поздно? Люди уже спят в это время!

— Ну, это мирные спят, — улыбался он, шевеля усами. — И те, кто на берегу, если они не в патруле или не на посту. А у подводников день — это самое опасное время. Сидишь на глубине или идешь на электромоторе в поисках цели. Так что не до еды, сам понимаешь. В девять утра завтрак, в пять вечера полдник, считай, перекус, и нормальный обед — только в 23 часа. Как раз по темноте лодка идет по поверхности на дизелях, аккумуляторы электродвигателей заряжаются, от электричества запитан и камбуз. Вот и готовили, пока лодка проветривалась морским воздухом и заодно заряжалась…

— Федоров и Лебединский! — крикнул я вниз с мостика.

— Я! Я! — отозвались торпедисты.

— Приступить к приготовлению завтрака!

— Есть, приступить к приготовлению завтрака!

Забавно, но коками на таких маленьких лодках назначали минеров и торпедистов, то есть ребят, которые во время переходов без боестолкновений были ничем особо не заняты. А в горячке сражения и так понятно, что не до еды.

Вот и у меня на «Малютке» коками были торпедисты: еврей Сёма Лебединский из-под Одессы и русский Саша Федоров, парень из Новочеркасска, казачьего края.

Лодка шла на малом ходу, пыхая дизелем, который трудился заодно как динамо-машина, заряжая электрику. Камбуз в целях экономии работал исключительно в таких условиях. Зато с едой подводников не обделяли. Опять же дед мне рассказывал, что кормили их даже получше, чем летчиков, но я относился к этому утверждению со скепсисом. Не потому, что не верил, а потому, что знал: дедовское «хорошо кормили» в моем детском сознании было известное «щи да каша — пища наша».

Поставив впередсмотрящим Ваню Лейченкова, командира отделения трюмных, я отдал приказ двигаться малым ходом на дизеле и спустился по трапу к центральному посту. Лебединский с Федоровым трудились на камбузе, готовя так называемый «горячий завтрак» на всех. Выдадут они его после погружения, потому что в надводном положении с качкой аппетита у экипажа, как правило, нет. Порой, как опять же рассказывал дед, кушали на внешней палубе, предварительно выставив сигнальщиков-наблюдателей. Но это если позволяла оперативная обстановка и когда на море тишь да гладь.

В общем, я втянул носом аромат готовящейся еды с камбуза, удивившись, как быстро пропитывается лодка любыми запахами. Внимание мое привлек мрачный, как туча, Вася Веремеенко.

— Штурман! — позвал его я, и разговоры расслабившихся моряков тут же стихли. — Что нос повесил?

По-дурацки получилось — и не по уставу, и не по-человечески. Не знаю, как мой предшественник общался с командой, так что надо мне озаботиться собственной стратегией в этом плане.

— Семья у него, товарищ командир… — начал вместо Василия Миша Никитин, и я почувствовал, как к сердцу будто ползет черный паук. — Они ведь тоже на Ханко как раз были…

— Что произошло? — глухо уточнил я.

— Жена Клава, — нехотя пояснил сам Веремеенко. — С сынишкой… В Ростове они должны быть, который на Дону. Эвакуироваться успели, а все не пишут никак. Или почта не доходит. Я лейтенанта Руссина, Юру, с М-102 попросил, чтобы он письмо отправил…

— Мои в Ленинграде остались, — тихо добавил инженер Паша Гордов. — А он в блокаде теперь… Не знаю, как быть, что делать. Хотя бы весточку получить.

— Вернемся на базу, — я проглотил сухой ком в горле, постаравшись сделать это как можно незаметнее, — и все постараемся выяснить.

В голове у меня роились мрачные мысли. Поэт Алексей Лебедев, который служил на затонувшем «Сталинце», как будто чувствовал, что не вернется, и написал жене предсмертное «Прощание», то самое стихотворение, что он нам читал на пирсе. А семья Веремеенко, выходит, получила письмо, переданное с лейтенантом Руссиным, когда самого Васи уже не было в живых… Кстати, фамилия Руссин мне тоже знакома — у деда в библиотеке стояла книга его мемуаров. Дед рекомендовал мне ее почитать, а я на его советы забил. Книжку потом сдал в букинистический отдел, идиот…