Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 73

Александра выразительно показала одними глазами, что видела погибших. От бомбежек ли, замерзших — переспрашивать, уточнять не хотелось. Бедные, как же они тут живут… Поскорее бы их вывезли из голодающего города. И я вдруг осознал, что хотел бы быть с ними, по-настоящему узнать жену и передать опыт сыну, но большую пользу стране и людям смогу принести на боевом посту, поэтому должен быть именно там. Такой вот жестокий выбор без выбора. Но Александра — Сашенька — из того поколения, что пережило несколько революций и гражданскую войну. Это потом уже мы начали постепенно расклеиваться. А из этих людей можно было гвозди делать, причем, что особенно интересно, женщины даже так оставались красивыми. Потому что и красота была совершенно другая.

— А помнишь, еще позапрошлой зимой чуть дом не сгорел? — вдруг спросила жена. — Холод был нестерпимый, до минус тридцати трех… И дядя Фима, водопроводчик, вместо того, чтобы трубы отогревать водой, просто взял паяльную лампу. И вспыхнула пакля, которой все было утеплено.

— Да уж, повезло тогда, чудом успел потушить, — в голове промелькнули чужие воспоминания.

— Это как раз Мишка ему помог, сын дяди Яши. А как по улицам пробирались, помнишь? Все во льдах, и прохожие как челюскинцы… — лицо Александры помрачнело. — И мы ведь тогда думали, что это страшная проблема. Ругались, возмущались. Знали бы тогда…

Не знали, подумал я. Война тогда тоже шла, только другая, советско-финляндская, и тоже было тревожно. Поезда хуже ходили, потому что военные составы все забивали. Но все равно не так… Хоть и граница с финнами тогда проходила всего в сорока километрах от Ленинграда. Но именно сама война была далеко. А потом уже следующая зима, сорокового и сорок первого, оказалась последней мирной.

Александра молчала, притих и Санька, катавший всего минуту назад возле наших ног свой игрушечный грузовик с красноармейцами. И эту тишину нарушал только звук ленинградского метронома, раздающийся из «черной тарелки», маленького репродуктора, что массово выдавались горожанам вместо радиоприемников и были в каждой квартире. Борьба с вражеской пропагандой и одновременно с этим простой, надежный способ городской связи.

— Внимание! Говорит Ленинград! — я ждал, что «черная тарелка» заговорит, чтобы можно было на нее отвлечься, чтобы ушла тишина. А потом взял жену за руку.

— Мы потопили вражескую подлодку, — сказал я то, о чем поведал пассажирам трамвая, пока ехал сюда.

— Расскажи, пап! — чуть не подпрыгнул Санька. — Расскажи, расскажи!

Я улыбнулся, глядя на Сашек, и стало неожиданно легко. Говорил, а меня внимательно слушали, переспрашивали, округляли глаза. И я даже не заметил, в какой момент перестал считать Беззубиковых чужими. Мне с ними было спокойно, легко и просто.

— Пора, — с настоящим, ни на грамм не наигранным сожалением сказал я, когда пришло время уходить. — Прощаться не будем.

— Не будем, — улыбнувшись, сказала Александра. Нет, Сашенька. — Только ты возвращайся.

Я крепко обнял и поцеловал ее.

Из дома я вышел в еще большем смятении, чем когда в него заходил. Пришел-то я с мыслями, что иду к чужим людям играть чужую роль. А вот вышел с ощущением, что обрел и сразу вынужден оставить родных людей. Может, так и влюбляются? Что ж, посмотрим.

Декабрь 1941-го нагонял в душу тяжелый мрак. О чем нормальные люди обычно думают в это время? Правильно, как нарядить елку, успеть закупиться для праздничного стола и порадовать близких подарками. А мы думали, как протянуть до весны, чтобы выжить под непрестанной бомбежкой, сохранить лодки и быть в полной готовности к новой летней кампании.

Мне проще, я знаю, что она состоится и будет вполне успешной. Но еще мне известно, что зима перед этим пройдет тяжело. Станет самой трудной и без преувеличения жуткой зимой блокадного Ленинграда. Уже как раз встали трамваи, единственный действовавший в эти суровые дни городской транспорт, и люди передвигались по Ленинграду пешком, волоча за собой сани. Коммуникации ведь тоже не действовали, и жители окрестных домов брали воду из рек. Трупы на улицах стали обыденностью…

А ведь всего-то несколько дней назад мы встречали новость о возвращении последнего конвоя с полуострова Ханко. Помню воодушевление на лицах, как приветствовали осунувшихся моряков, пехотинцев, танкистов — тех, кого постепенно вывозили уже с Гогланда и из Кронштадта, а я с замиранием сердца слушал, сколько вернулось судов, сколько погибло при переходе людей… И кое-что изменилось! Да, все равно были жертвы, все равно корабли натыкались на мины. Однако старенькому «Вирсайтису» на сей раз удалось проскочить, и он вернулся с людьми на борту, уцелел и второй флотский «дедушка» — еще царский «Азимут». Вернулись и погибшие в моей прежней истории тральщики, пусть и не все: например, «Клюз» все же подорвался на мине… Но еще, что совсем хреново, и в этой истории погиб турбоэлектроход «Иосиф Сталин».

— Огромная трагедия, — рассказывал нам Сергей Яковлевич Катков на политзанятии, — из которой мы все, — он обвел взглядом мрачных краснофлотцев, — должны сделать выводы. Капитан Степанов вывел корабль за пределы протраленной полосы, и раздался взрыв. Затем второй, третий. На турбоэлектроходе началась паника, спасательная операция осложнилась работой финской береговой батареи…

Подводники слушали военкома с молчаливым напряжением. Слухи ходили самые противоречивые, доносились они и до нас. Неудивительно, ведь Балтийский флот — это пусть и разношерстный, и многочисленный, но все же единый коллектив. И кто-то с кем-то когда-то служил, кто-то дрался, кто-то — чего греха таить! — выпивал. Другие просто были знакомы.

— Шепчутся, будто Святов приказ отдал торпедировать лайнер, — уже потом, нервно закуривая, тихонько сказал Гордов. Мы стояли у борта плавбазы, пользуясь небольшой передышкой. С нами еще были Вася Веремеенко и Миша Никитин.

Святов — это командир ОВРа Гогланда, то бишь охраны водного района. Кап-раз, капитан первого ранга, из катерников. Человек не из простых, но точно не на том уровне, чтобы самому такие решения принимать. Об этом я, кстати, не так много знаю, но, помню, читал, что там история мутная была. Прояснить бы.

— Кто шепчется? — спросил я, тоже понижая голос.

— Савельев, один из местных электриков, говорил, — чуть подумав, ответил наш инженер. — Отсюда, с «Аэгны». Да и не только он.

— Ну, тут важно, откуда изначально ветер подул, — сказал я. — Одно дело, когда просто на досуге болтают, и совсем другое, если кто-то действительно что-то слышал.