Страница 31 из 73
Глава 10
Мальчишка, повисший на мне, как обезьянка, был слишком тепло одет, словно бы собирался на прогулку. Разве что пальто с шапкой еще не накинул. Пацан обнимал меня так, будто не видел несколько лет, а его глаза восторженно сияли.
— Привет, Сашка! — я постарался поприветствовать его как можно более естественно.
Даже во время боя на подлодке я испытывал меньшее волнение. Здесь же совершенно растерялся от взглядов: радостного — мальчика и осторожного — красивой женщины, тоже тепло одетой, с наброшенным на плечи пуховым платком. Она замерла, внимательно рассматривая меня. А в моей голове промелькнула мысль: это волнение от встречи или она чувствует, что я не тот, за кого себя выдаю?
— Здравствуй, — улыбнувшись, сказал я ей.
Я не знал, как мой предшественник общался со своими родными, а его память, всегда услужливо подкидывающая нужную информацию, здесь почему-то мне не помогала. Наверное, навыки управления субмариной, знания оперативной обстановки и прочее — это тот опыт, что может передаваться от сознания к сознанию. А вот чувства — любовь, симпатия — это уже что-то действительно личное. Вот придумал как будто бы логичное объяснение, но легче не стало. И как быть?
Саша, как звали жену Беззубикова, вдруг закрыла ладонью рот, машинально по-женски переживая, что будет выглядеть некрасиво, когда заплачет. И тут же правда заплакала. Беззвучно, без всех этих театральных надрывов. Просто катились из глаз слезы, а она просто продолжала на меня смотреть.
Положение спасли соседи Беззубиковых, высыпавшие из своих комнат. Точно, квартира же коммунальная, мы живем не одни. Вот дядя Яша, типичный ленинградский интеллигент той поры, вот тетя Римма, Елизавета Петровна, которую все мы называли только по имени-отчеству.
— Ваня? — воскликнула она красиво поставленным контральто. — Вы вернулись? Какое счастье, какая радость!
«Счастье» она произнесла примерно как «щчастье», чем сразу напомнила старые черно-белые фильмы и позабытую в моем времени норму артикуляции. Кажется, она преподает в одной из ленинградских школ музыку.
— Сашенька, радость-то какая! — тетя Римма, несмотря на имя, звучала заметно попроще. Она всплеснула руками и даже всплакнула. — Радость, Ванечка наш вернулся!
— Товарищ капитан-лейтенант, мое почтение! — улыбнулся дядя Яша.
И тут я заметил, что все они закутаны в теплые свитера, шали, платки, жилетки, Елизавета Петровна и вовсе накинула меховое манто. Дошло, наконец, что это не для прогулки, а для того, чтоб согреться. Отопление в доме еще печное, его построили, как подсказала мне память предшественника, в конце прошлого века. Еще при Николае Втором.
— Топите? — спросил я, ощутив, что температура в квартире все же еще далека от уличной.
В этот момент Сашка, Беззубиков-младший, наконец-то отлип от меня — наверное, теперь ему нужно было общение. И точно…
— Папа, а ты немцев подбил? А сколько? Кораблей или подводных лодок? А ты сам торпеды пускаешь? Ты насовсем приехал? Нет? Ну хоть на недельку? А потом опять в море? Новый год скоро!
— Санька, дай отцу выдохнуть, — супруга уже потихоньку приходила в себя, отбиваясь от суетливых соседок.
— Так, товарищи соседи! — подхватил настрой дядя Яша. — Давайте дадим Ивану Ивановичу побыть с семьей. После успеем поговорить.
Александра с благодарностью посмотрела на него. Я разулся, и мы прошли в нашу комнату.
Поставив на пол старый грубый мешок, в который сложил несколько своих пайков, шагнул навстречу жене и сыну. Во мне боролись две мысли: могу ли я обманывать этих безусловно хороших и порядочных людей, обнимая их, и могу ли я их не обнять, ведь им это так по-человечески необходимо. Все-таки сгреб в охапку, прижал к себе. Маленький Санька обхватил нас своими ручонками, уткнулся лбом, стараясь касаться и матери, и меня.
— Почему ты не сообщил, когда вернулся? — спросила она, и в голосе было столько горечи и обиды, что мне стало по-настоящему стыдно. — У Куперманов есть телефон, он ведь еще работал… Была связь. Почему я узнала о том, что ты жив, от жены Гордова?
Она отстранилась, сурово посмотрела на меня, и в этот момент захотелось провалиться сквозь землю. А ведь так и есть — о подлодке думал, о стране думал, а о людях, которые ждали только и исключительно меня… О них-то забыл, хотя в Финском заливе, когда поднимал морякам боевой дух, рассказывал о семье. Опять не знаю, как это объяснить с точки зрения науки и логики. Да и зачем объяснять? Кому от этого станет проще? Нет, это по-другому работает.
— Прости, Сашенька, — сказал я, и слова эти дались удивительно легко. — Столько всего случилось… Я виноват, признаю. И жалею о каждом мгновении, что заставил тебя переживать. Обещаю, так больше не будет.
— Обещают эвакуацию, — как будто бы невпопад сказала она, но я каким-то особым чутьем понял, что Беззубикова… нет, все же меня — простили. Без истерик, надутых губ и молчания. Другое время, другие люди.
— Поскорей бы, — ответил я, обнимая внимательно слушавшего нас Саньку. — В Ленинграде становится очень опасно, а будет еще хуже.
— Пойдем сядем, — предложила она, смущенно улыбаясь, и я тоже улыбнулся, поняв, что мы все это время стояли посреди комнаты.
Мы сели на аккуратно застеленную кровать у стены. Красивое, но уже старенькое покрывало, сложенные подушки. Напротив, у другой стены — кроватка поменьше, Санькина. Простенькая, деревянная. Как и игрушки на полу: конь-качалка, грубо вытесанный грузовик, в кузове которого удивительно ровно стояли красноармейцы в буденновках и с винтовками, увенчанными трехгранными штыками.
Потемневший от времени сервант, забитый книгами, наверху трогательная кружевная салфетка — из тех, что в моей прошлой жизни пренебрежительно называли «бабкинскими». А здесь это удивительно мило. Как и этот мальчишка, восторженно смотрящий на меня, большого и сильного, во флотском бушлате. И эта совсем молодая женщина, осунувшаяся от уже бьющей по здоровью блокады, но при этом удивительно красивая.
Она что-то говорила, рассказывала об их с Санькой бесхитростном быте, о том, что соседи Дейчи уже уехали, успели еще до окончательного окружения. О том, что к дяде Яше заходит его племянник Миша, сын сестры Аськи, и их дочка Лялька. О том, как встал водопровод, и за водой приходится ходить на речку. А там…