Страница 94 из 155
— Обо всем, — я слежу за ним, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. — Как познакомились и… о том, что случилось на площади.
Сказать «о нашем поцелуе» абсолютно точно у меня не получится.
Смешно, но в моей голове это прозвучит как заклинание, которое немедленно приведет к повторному действию.
Дан аккуратно поправляет журналы — срез к срезу.
Поворачивается ко мне, чуть-чуть наклоняя голову к плечу.
Проводит по губам кончиком языка.
Мой в ответ словно деревенеет.
— И как, Ю? Легче стало?
— Да, — честно признаюсь я. — Было… странно.
— Давно надо было это сделать, — роняет Малинин, снова сосредотачиваясь на коробке. — Андрей — не идиот. Он и так все понимал. Насчет меня — точно.
— А еще он рассказал про Илону. — Я сглатываю, пытаясь продавить в желудок горький сухой ком. Не получается. Не знаю, почему так, но с каждым днем мне все тяжелее осознать измену мужа, хотя сначала было почти все равно. Боль как будто догоняет меня на длинной дистанции, точно угадывая, когда начинаю выдыхаться. — Ты знал?
Стараюсь говорить ровно, без надлома, но в голосе отчетливо слышны обвиняющие прокурорские нотки.
Дан снова застывает. На этот раз надолго, не шевелится секунд пять, пока я пытаюсь разгадать его мысли по жестко очерченному профилю и упрямо сжатым губам. Бесполезно. Но он тут же показывает их сам — когда переводит на меня полный злой глухой решимости взгляд.
— Знал, — признается, без намека на попытку оправдаться.
Я позволяю себе горький хриплый смешок и выключаю музыку, потому что легкий ритм босса-новы кажется слишком неуместным саундреком для нашего, ставшего слишком колючим разговора.
— Ну, конечно. Вы же лучшие друзья. — Пытаюсь стряхнуть с себя гадкое послевкусие предательства. — Мужская солидарность — это святое, да, Малинин? Один трахает левую бабу, пока второй держит свечку и молчит. Потрясающе.
— Юля, прекрати, — жестко перебивает Малинин. Его голос падает на несколько тонов ниже, чуть ли не впервые становясь таким низким. — Мы
были
друзьями. Больше — нет. Я узнал об Илоне случайно, почти сразу. Хотел ли рассказать тебе? Да, блядь, хотел! Каждую ёбаную секунду мечтал прийти и вывалить это все, чтобы ты наконец открыла свои идеальные глаза и свалила. К чертям собачьим.
— Или к тебе? — бросаю бездумно, первое, что приходит в голову.
— Или ко мне, — снова не отпирается он.
— Так почему же не рассказал, Малинин? Три года, прикинь? Могли бы трахаться как кролики, вместо того, чтобы я пыталась дважды залететь от мужчины, который буквально ебался с чужой, блядь, женой, пока сам еще носил кольцо на пальце!
Какая-то часть меня осознает, что претензии к Дану — это запоздалая реакция на правду Андрея.
Совершенно несправедливо валить все это на голову Малинина.
Мне моментально становится стыдно.
Права была бабушка — когда женщина позволяет себе эмоции, всегда получается либо слишком грязно, либо слишком безобразно.
Я пытаюсь отодвинуться, беззвучно извиняясь за то, что Дан попал под горячую руку, но он резко подается вперед, сокращает расстояние между нами до пары сантиметров. Если я вдохну слишком глубоко — обязательно упрусь грудью в его грудь. Поэтому цежу воздух еле-еле, через нос, маленькими порциями.
— Я боялся, что ты сломаешься, Ю. — Пальцы зарываются в мои волосы у висков, заставляют поднять голову. Дан не произносит этого вслух, но в серых глазах без труда угадывается просьба не отворачиваться. — Ты верила в свой идеальный брак, как в икону. Любила Андрюху так… сильно. Я подумал, что если расскажу все как есть — это будет слишком тяжело. Ты же раздумала подавать на развод, помнишь? И… прости, Ю, но как бы сильно я тебя не любил, я не хотел бы однажды узнать, что ты пришла в мою постель не ради меня, а за антидепрессантами.
Мне почему-то нестерпимо больно смотреть ему в глаза.
Но и не смотреть — невозможно. Как будто если просто моргну — все исчезнет.
Что именно «все»?
Господи, я не знаю!
Малинин, как обычно, прав — три года назад эта правда уничтожила бы меня физически.
Но и всплывшая только сейчас, она лупит в виски заевшим на повторе вопросом: «А что же было между нами все эти три года, Андрей? Что было… все эти шесть лет?»
Я сознательно убегаю от ответа.
Не сегодня.
— Отпусти, Дан. — Пытаюсь освободить свое лицо из его ладоней, но добиваюсь обратного — он заводит пальцы на затылок, толкает голову вверх, куда-то к обрамленным щетиной губам, которые пахнут крепким кофе, табаком и колой. Я терпеть не могу запах табака… но Малинин — единственный в мире мужчина, которого эта горечь делает «вкуснее». — Малинин, блин, пусти…
— Не уходи от разговора, Ю, — упрямо гнет свое. — Мы никому ничего больше не должны.
— По-моему, ты забыл, что…
Я собираюсь напомнить об Оле, но не успеваю, потому что в кармане джинсов Малинина начинает настойчиво и бесцеремонно вибрировать телефон.
Мой взгляд натыкается на имя «Оля» на экране, потому что Дан не особо шифруется, кто ему звонит.
«А точно никому и ничего?» — говорю одними губами, отворачиваясь до того, как прочитаю ответ на его.
Я понимаю, что было бы крайне странно испытывать какие-то угрызения совести по отношению к Оле. По целой куче причин. Я ничего ей не должна, я намеренно никак и ничем Дана не провоцирую, и если бы он хотя бы раз дал понять, что ему некомфортно поддерживать даже наш дружеский треп — я бы лучше откусила себе язык и сломала бы пальцы, но больше ни разу ни разу не стала бы ему звонить или писать. Даже больше — я бы поставила крест на любом нашем общении, если бы он просто не ответил на то мое сообщение. Все поняла бы. Мысленно пожелала бы Малинину доброго пути с хорошей девушкой — и все. Сейчас мне уже сложно сказать, насколько тяжело это ощущалось бы для моего внутреннего интроверта, которому с Даном всегда было на удивление комфортно, но я в любом случае смирилась бы с тем, что он решил остепениться.
И все-таки, мне неприятно горько внутри.
Я пытаюсь отойти, но Дан перехватывает мой локоть и тянет обратно, прижимая к своей груди.
Снова вырываюсь, на этот раз решительно, хотя в том месте, где только что была его теплая ладонь, ощущается неприятный холод потери. Слышу короткий выход куда-то мне в затылок, скрип зубами.
— Да, Оль. — Дан отвечает сухо, почти небрежно.
«Хорошая девочка Оля…?» — или как там?