Страница 83 из 155
Как только тяжелая дверь квартиры закрывается за нашими спинами, Даня притягивает меня к себе. Он не любит долгие прелюдии, ему нравится начинать прямо после «заперто». А мне нравится каждый раз ощущать на нежной коже щек, подбородка и ключиц невидимые царапины от его щетины, потому что целует — жадно, и прижимает — намертво.
Сейчас — так же, только теперь к поцелую примешивается горьковатый вкус грейпфрутового тоника, который он пил в ресторане, и нотка жгучего напряжения, которую он выдыхает мне в рот вместе с поцелуем.
— Очень красивое платье, — шепчет Даня, утыкаясь носом в мою шею. Горячие губы оставляют влажные обжигающие следы на коже, спускаются к плечу, пока пальцы тянут за тонкую «лапшу» бретелей, моментальной спуская их по плечам. — Весь вечер представлял, как его сниму.
Я запускаю пальцы в его волосы, притягиваю голову ближе и сама подставляю места, где хочу его губы — ямочка под шеей, ложбинка между грудей, соски... Он целует и облизывает, оставляя влажные следы от слюны, опускается ниже, стаскивая платье по бедрам, до пола.
Мои босоножки летят куда-то в сторону.
За секунду я стою перед ним совершенно голая в маленьких бесшовных танга, которые Даня оставил нарочно — иногда он любит просто отодвигать белье в сторону. Иногда стягивает его зубами, нарочно медленно-медленно, доводя меня до исступления.
Мне голодно.
Мне безумно, до дрожи в коленях хочется его прямо сейчас, здесь, в полутемной прихожей, потому что без его члена внутри ощущение пустоты нарастает в геометрической прогрессии. То, как он подсадил меня на секс с ним, похоже на сложный химико-психологический процесс, потому что мне одновременно невыносимо хочется поскорее, прямо сейчас, загореться — и кончить, жадно глотая эндорфиновый откат. И в то же время — растягивать удовольствие по капле, до боли и ломоты в теле, пока каждый нерв в моем теле не начнет умолять о расслаблении.
Даня подхватывает меня на руки, несет в спальню, не разрывая поцелуй ни на мгновение.
Он рвано и тяжело дышит, кусает мои губы и я ощущаю это как тот же голод, который чувствую сама. Я не знаю, что у нас будет дальше, но кажется, что все самое страшное осталось позади. Что мы склеились где-то на уровне предсердий и легких, и теперь ему будет так же тяжело оторваться от меня, как и мне от него.
Даня роняет меня на край кровати, пальцы мнут мою грудь. Член — твердый, крупный, пульсирующий под плотной тканью джинсов — упирается мне в бедро. Я приоткрываю рот, шумно вдыхая прохладный воздух спальни, и тянусь к его ремню.
В его кармане тихо настойчиво трижды вибрирует телефон.
Даня замирает. В микроскопическом зазоре между вдохом и выдохом его тело каменеет. Ладонь на моей груди спускается ниже, на ребра — и замирает там.
Он не тянется к телефону сразу. Но я вижу, как на секунду скашивает взгляд вниз — не на мои бесстыже раскинутые ноги, а на карман, где только что жужжал телефон.
Я тянусь к нему, пытаясь прижать обратно, но… Даня отодвигается.
Проверяет телефон и едва заметно улыбается. Обычно, если речь не о чем-то важно, он делает это лениво и слегка небрежно, а сейчас как будто «мазком» — остро и азартно, как улыбается, когда узнает какие-то супер-отличные новости.
Копаюсь в памяти, выуживая все наши последние разговоры — возможно, он правда ждет какую-то очередную, очень эксклюзивную машину? Не помню.
Даня медленно отстраняется — сначала просто садится, проводя рукой по лицу, как будто стирает с него бывшую там минуту назад страсть, а потом, вздыхая, встает. Его член все еще напряжен, джинсы расстегнуты, но желание заняться со мной сексом исчезло без следа.
Сердце делает смертельное сальто, срывается со страховочного троса и падает куда-то в пустоту.
— Прости, Оль, — Голос Дани звучит ровно. Даже слишком. — День был ебанутый. Полный износ. Мне нужно буквально десять минут в душе, чтобы прийти в тонус, ладно? А то я как зомби.
— Конечно, да, иди. — Я тоже говорю слишком спокойно. На мгновение где-то в мозгу загорается красная лампочка под словом «Плохая актерская игра», но я заставляю ее погаснуть, беспощадно разрывая провода. Все хорошо, ничего страшного не произошло — он ведь и правда последние дни спит всего по пару часов. — Сделать тебе лимонад?
— Да, супер, спасибо, Хатико.
Дверь в ванную закрывается и как будто в пику моему слишком пристальному взгляду, раздается отчетливый сухой щелчок замка.
Через несколько секунд за стеной начинает шуметь вода.
Что не так?
Я не понимаю, что именно вызывает странную тревогу, от которой немеют кончики пальцев и сердечный ритм сбивает жуткая тахикардия.
Доходит только через секунду, когда по шагам прокручиваю весь наш разговор «после».
Даня ушел туда с телефоном.
А вода льется слишком ровно, как будто… она просто льется и все.
Ему нужны эти десять минут не для того, чтобы смыть усталость.
Он просто хочет побыть в тишине, чтобы ответить на что-то… важное? От кого-то важного?
Ремешок дорогих часов на запястье становится предательски холодным и нестерпимо тяжелым.
Пытаюсь снять его, но проклятая застежка словно вцепилась в меня намертво, кажется, если продолжу так же усердствовать, то сорву себе ноготь.
Трясу рукой, делаю глубокий-глубокий вдох и мысленно напоминаю себе, что новая «Оля» не накручивается из-за ерунды. Я тоже иногда хожу в ванну с телефоном, правда, чтобы сделать Дане голое селфи, но…
Пойди и постучи в дверь, попроси его выйти и скажи обо всем, что тебя беспокоит.
Это — нормально. Ты не нарушишь ничьи границы.
Я начинаю прокручивать эту сценку в голове и все мое «нормально» рассыпается буквально на первой же фразе Дани: «Если тебе что-то не нравится, Хатико — ты можешь не ждать и не терпеть».
Почему-то именно такой вариант кажется самым вероятным.
А вот ответа на то, что я буду делать в таком случае, у меня нет.
Поэтому…
Я встаю, набрасываю на себя его рубашку, взбиваю волосы, которые Даня успел порядком растрепать, и иду на кухню, чтобы сделать обещанный лимонад.
Мы поговорим об этом в другой раз.
Когда я наберусь сил и не буду бояться, что без него мой мир снова разлетится вдребезги.