Страница 40 из 155
О том, в какую хуйню я вляпался три года назад он, конечно же, знает. Вводить его в курс дела не нужно, поэтому я просто выхаркиваю из себя угрозы Илоны, надеясь, что станет легче. Но одного взгляда на лицо друга достаточно, чтобы вся эта блевань моментально вернулась обратно.
— Забудь, — отмахиваюсь от него. Тоже мне, моралист выискался. — Я разрулю.
— Каким образом? — не отстает Дан. Я не отвечаю, потому что никаких идей на этот счет у меня нет. Тупо ни одной. — Андрей, не будь идиотом. Она не отстанет. У нее взгляд бабы на грани срыва — я в этом разбираюсь, уж поверь.
— Поможешь закапывать труп? — откровенно стебусь. — По-братски?
— Расскажи все Юле. Или Илона сделает это сама — в какой-нибудь извращенной форме, еще и напиздит сверху.
Я резко оборачиваюсь, секунду или около того, пикируясь с ним взглядом. Напряжение, которое возникло на его днюхе, и от которого я отмахивался все эти дни, появляется снова — в полный рост. Только теперь я уверен, что мне не кажется.
— Рассказать? Ты серьезно? Почему бы сразу не предложить мне ее убить — эффект будет тот же.
— Ты должен был рассказать еще тогда, Татаринов, — голос Дана становится жестким. Он делает еще шаг навстречу, кладет ладонь мне на плечо. — Я тебя предупреждал, что это говно рано или поздно всплывет. Иногда нужно признавать свои косяки.
— Бля, ты мне мораль вычитываешь? Ты? Серьезно?
— Юля тебя не простит, но лучше чтобы обо всем этом она узнала не от левой бабы, Андрей. — Пальцы на моем плече сжимаются сильнее, как будто Дан собирается заодно сломать мне ключицу. — И да, я серьезно. Абсолютно, нахуй, серьезно.
Его слова и уверенность, с которой он уже развел нас с Юлькой, превращают назойливый гул в моей голове в громкий рев. На мгновение появляется инстинктивное желание размазать Дана по стенке, просто, нахуй, отмолотить так, чтобы не корчил из себя святого. Но мои мозги всегда были быстрее мыслей, поэтому… сдерживаюсь.
В действиях, но не на словах.
— И давно ты стал так переживать о душевном покое чужой жены, Малинин?
Дан замирает. Его глаза превращаются в две ледяные щели.
Я задел его за живое. Это подбрасывает дрова в костер моей ревности, боли и злости, превращая его в пламя, в котором первым делом сгорает голос разума и угрызения совести.
— Или ты просто ждешь момента, когда Юля укажет мне на дверь, а?
— Ты что несешь, Татаринов? — Он хмурится сильнее, отпускает мое плечо и становится вполоборота — как будто чувствует, что ему может прилететь в любую минуту. И сейчас на нас нет ни перчаток, ни необходимости контролировать силу удара.
— Думаешь, я совсем слепой, Дан? — Делаю шаг вперед, почти упираясь в него грудью, давая еще раз ощутить разницу в наших габаритах. Никогда этим не кичился, но сейчас то, что я все равно немного выше и тяжелее, ощущается, как аргумент. — Типа, ждешь, когда я облажаюсь, чтобы потом подставить моей жене дружеское плечо?
Тишина в раздевалке становится абсолютной, нарушается только моим тяжелым дыханием через нос и гулом кондиционеров.
Дан молчит — не оправдывается и не лезет в драку. Просто смотрит на меня с таким презрением, что реально хочется ему втащить.
И в эту же секунду становится невыносимо тошно от самого себя.
Что я, блядь, творю?
— Хотел бы ее забрать, Татаринов… — Взгляд в меня не меняется, он все такой же отдающий гадливостью, как будто это не я его — а он меня вытащил из помойки почти тридцать лет назад. — Забрал бы.
— Супер, — уголок рта дергается в ответной ухмылке. Понимаю, что меня уже конкретно выносит туда, где наша дружба уже никогда не станет прежней. Если, конечно, после сегодняшнего разговора от нее вообще хоть что-то останется. — И давно ты на Юльку дрочишь, Дан?
— А как же — каждую, сука, ночь, — не задерживается с ответом Малинин, после чего демонстративно поворачивается ко мне спиной, забрасывает сумку на плечо и, поправив ремень, добавляет: — Можешь думать обо мне что угодно, Татаринов — строго говоря, мне похуй.
Идет до двери, но уже в пороге останавливается, смотрит через плечо — спокойно, совсем не так, как должен смотреть пойманный на лжи лучший друг. Хотя, что я об этом знаю?
Сейчас будет какой-то тотальный разъёб — я его знаю столько лет, что впору приготовиться ловить руками пули.
— Это не я накосячил, Андрюха. И не я жарил другую бабу, даже не удосужившись снять обручальное кольцо. Да, я бабник и блядун — такое у меня нутро. Но я хотя бы не тащу никого в ЗАГС, не клянусь в верности до гроба и не заделываю, блядь, детей, имея за плечами такой пиздец.
Если бы вместо слов он так оприходовал меня кулаками, это был бы чистый нокаут.
Я стою, опустив руки, и чувствую себя грушей для битья.
— Юлю ты уже потерял, брат, — звучит слегка иронично. — Просто она об этом пока не знает.
Он выходит, позволяя себе спустить пар на двери, хлопнув так, что катящаяся по полу вибрация ударяется мне в пятки.
Я сажусь на скамью, роняю голову на руки. Даю тяжелой липкой тьме проглотить меня в один присест, но слова Дана все равно звучат в башке, как похоронный марш.
Он, блядь, прав. Во всем, но больше всего в том, что я теряю Юльку. Как будто вся моя жизнь стоит на счетчике и цифры до тотального пиздеца вдруг начали скручиваться со скоростью света. Каждая секунда моего молчания делает стену между нами все выше и крепче. Однажды меня ею тупо раздавит.
Собственные руки, которыми я еще утром трогал комод в детской, а потом — Илону, ощущаются тотально грязными. Начинаю тереть ладони, но это дерьмо уже как будто в порах, въедается в кожу и просачивается в кровь.
Телефон в сумке оживает трелью.
Вижу фото Юлы на экране — с нашего медового месяца, где она в легком сарафане и с огромным венком из полевых цветов на голове. Юла редко улыбается, но здесь — широко и счастливо, так, что видно зубы и язык. Мы тогда только становились на ноги, на хороший красивый отпуск денег не было (то, что наскребли — решили потратить на первый взнос за квартиру), поэтому праздновали за городом, на базе отдыха, зато с огромным полем и своим выходом к реке.
Я был пиздец как счастлив, когда делал это фото.
Палец над зеленой иконкой ответа начинает предательски дрожать.
Чувствую, что если вдруг она что-то заподозрит по моему голосу и задаст прямой вопрос — я сломаюсь, выложу все как есть.
И это будет… конец.
Поэтому сбрасываю и вместо этого пишу сообщение, что у меня созвон по работе и что наберу ей сам, как только освобожусь.