Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 39 из 155

— Ошибка, значит... — Илона усмехается, перестает мне сопротивляться и тянется навстречу, снова напоминая, что она всегда любила… пожестче. Блядь. — Эта «ошибка», Татаринов, обошлась мне слишком дорого. Например, отсутствием возможности когда-нибудь завести ребенка, потому что некоторые последствия аборта, знаешь ли, необратимы. А еще — бесконечными ночами воя в подушку после побоев бывшего мужа, который нашел некоторые… доказательства того, что меня трахал другой мужик. Знаешь, что сделал бы Рустам, если бы узнал, кто этот человек?

Я разжимаю пальцы на ее руках и шарахаюсь в сторону, как от нефтяного пятна, в которое, впрочем, уже все равно вляпался. И как теперь отмыться — задачка со слишком большим количеством неизвестных.

— Я не собираюсь снова просто так уходить в тень и смотреть, как ты наслаждаешься своей красивенькой сахарной жизнью! Ты — мой, Татаринов! Но… в память о твоем волшебном члене… и из моего доброго отношения к твоей семье, я дам тебе еще неделю.

— Неделю на что? — Внутренности нажинают гореть огнем. Сука, да за что?!

— Чтобы ты сам закрыл вопрос с женой. Так, как сам посчитаешь нужным. Я даже не хочу знать, что ты будешь ей говорить.

— Или…?

— … или это сделаю я. И поверь, у меня есть чем подкрепить свои слова. Ты же помнишь, как я люблю... фиксировать счастливые моменты?

Ее намек на доказательства бьет наотмашь.

Сука.

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь не сорваться. Перед глазами всплывает отец, его тяжелая рука и слова о том, что жена — это святое, как и слово, которое дал самому себе, что выбираешь одну — и любишь одну, раз уж пообещал.

Ирония в том, что я всегда плохо помнил тот период, когда мы с Юлькой настолько разлетелись в разные стороны, что даже отнесли заявление на развод. По ее инициативе, и я никак не мог заставить ее передумать. И был, блядь, уверен, что все — это точно конец, потому что Юла дохрена принципиальная и ни разу до того дня не меняла своих решений. Я столько раз натыкался на ее безапелляционное: «Нет, Андрей, я все решила», что просто сдался. Опустил руки.

А потом, за день до назначенной ЗАГСом даты, когда нам нужно было просто прийти и поставить подписи под согласием о разводе, она вдруг позвонила и предложила еще раз встретиться и поговорить. Из кафе, где мы три часа изливали друг другу душу, мы поехали домой и не выбирались из постели всю ночь. А утром поехали в ЗАГС — не чтобы разводиться, а чтобы забрать заявление. В тот день я понял, что чувствует человек, выигравший второй шанс на жизнь.

— Ты все сказала? — Смотрю на Илону и то, как она щурит глаза, словно уже примеряет на себя лавровый венок.

— Я тебя очень люблю, Татаринов, хоть ты и дерьмо, — улыбается она, пытаясь забросить руки мне на плечи, как будто верит, что я отвечу взаимностью.

А мне ее, блядь, придушить хочется.

— Ну значит теперь говорить буду я. — Собственный голос звучит до противного хриплым, как будто говорю с полным ртом камней. — Если ты хотя бы приблизишься к моей жене... Если хоть словом, хоть взглядом посмеешь ее потревожить — я тебя сгною. И мне насрать на все наши семейные связи. Я сделаю так, что от твоей красивой жизни не останется даже пепла. Ты меня поняла?

Илона храбрится, дергает подбородком, но я все равно вижу панику в ее глазах.

Правда, она почти сразу берет себя в руки и снова пытается на мне повиснуть. На этот раз я жестко скидываю ее руки, так, что она взвизгивает, когда локти по инерции врезаются в каменную стену сзади. Я не делаю больно женщинам, мне от этого тошно на уровне глубинных инстинктов, но сейчас передо мной не женщина, а огромная проблема, которую необходимо устранить, пока все не пошло наперекосяк.

Только как?

— Думаешь, меня можно напугать? — Илона перестает улыбаться, потирает ушибленный локоть и взглядом бросает мне вызов. — Мне не первый раз все терять — я научилась вставать с колен. Это ты у нас… девственник. Неделя, Андрей, или у нас с твоей воблой будет один интересный разговор и просмотр кино «для взрослых». Угадаешь, кто там в главной роли?

Она не ждет, что я отвечу — просто разворачивается, на прощание хлестнув меня хвостом по лицу, и идет к выходу из зала. А я остаюсь стоять в темном углу, хватаю воздух ртом, и все равно чувствую, что каждый глоток безвозвратно меня отравляет. Сердце колотит в ребра с такой силой, что болит грудина.

Весь этот мачизм, все эти угрозы — это ебучий фасад.

Внутри я в адской, черной панике.

Я знаю Юлу.

Я знаю, что она не простила бы и гораздо меньший косяк, а измена станет для нее точкой невозврата. Измена, отягощенная тремя годами лжи после.

Ощущается все это, как будто меня реально переехало бульдозером. Сто раз подряд — туда-обратно, раскатало до тонкости папиросной бумаги, но я все равно почему-то до сих пор дышу, хотя не должен бы.

С таким откатом в зал уже не возвращаюсь — сразу иду в раздевалку. Нужно смыть с себя эту встречу и Илону, въевшуюся под кожу удушливым, держащим, как удавка за горло, запахом.

Внутри никого, только Дан. Он уже переоделся, сидит на скамье и зашнуровывает кеды. На мое появление реагирует чуть склонив на бок голову, без намека на вопросы или сочувствие во взгляде. Только как-то трезво оценивает, видимо, степень отражающегося на моей роже пиздеца.

— Дай угадаю, — слегка тянет, — говорили вы не о недвижимости?

Я молча срываю с себя футболку, швыряю ее в сумку.

— Не лезь не в свое дело, Дан. — Чтобы скрыть дрожь в пальцах, сжимаю их в кулаки.

— Твое дело — это и мое дело, пока оно касается моей семьи. — Малинин встает, преграждая путь к душу. — Чего хочет эта сука?

Я смотрю на своего лучшего друга и в чем-то даже больше брата, чем родной и единоутробный. Тимуру я бы никогда в жизни не покаялся, потому что он точно не понял бы. Потому что мужики Татариновы — это всегда про честь и совесть, и железобетонное слово. Нас так отец учил. У нас, блядь, в семье про слово «развод» даже заикаться не принято, тем более по вине мужика. Пытаюсь представить, что бы сделал отец, если бы я рассказал, как накуролесил — и на ум приходит только, что он бы меня нахуй вывез в лес и пристрелил. «Хочешь гулять — гуляй сколько влезет, а если женился — все, с блядками заканчивай».

Дан продолжает молча и терпеливо ждать, когда изолью душу.