Страница 22 из 155
Я возвращаюсь к жене, приобнимаю за плечи. Руки Юли тут же обнимают меня за талию, она утыкается носом мне в подмышку и издает короткий выдох, собираясь с силами перед тем, как мы заходим в дом и через гостиную проходим на террасу, ведущую к бассейну. Здесь уже накрыт огромный стол с таким количеством закусок, что для какой-то другой нормальной семьи этого хватило бы на все застолье, но для нас — просто разогрев. Мой отец и Тимур возятся возле барбекю с мужчинами — они что-то живо обсуждают, периодически то смеясь, по азартно повышая голоса. Моя появление встречают дружным гулом, Тимур машет бутылкой пива. Чуть в стороне, в группе женщин, замечаю Соню и высокую темноволосую женщину — Лейлу, жену Тимура. В ней моя мать души не чает, потому что это единственная вторая половина из всех вторых половинок ее детей, которая одной с ней породы, татарской.
Мама сидит под навесом, в большом плетеном кресле, наблюдая за происходящим с видом человека, без которого все здесь сломается. Как всегда, в красивом платье, богатых украшениях и повязанном на голову платке — все на восточный манер, хотя отец у меня православный и никогда ничего такого от нее не просил. У них, как это принято называть, смешанный брак, который, несмотря на разные традиции и устои, крепко держится пятый десяток лет. И все же, мне часто кажется, что она сокрушается, что из всех четырех детей, хоть сколько нибудь восточные черты «поймал» только я. Мать любит говорить, что я очень сильно похож на деда, и не упускает случая попрекнуть отца тем, что отказался назвать меня Булатом в его честь.
Когда видит нас, сначала прищуривается, потому что в последнее время ее зрение резко упало, а потом улыбается и тянет ко мне руки.
— Мам, — наклоняюсь, даю себя расцеловать.
— Сынок. — Опирается на мою руку и встает. Трость, как и очки, тоже упрямо игнорирует, хотя с суставами у нее тоже не все хорошо. Разглядывает меня, гладит по волосам. — Какой ты у меня красивый, весь в деда. Тебе бы коня…
— Ага, и саблю, — смеюсь и легонько оглядываюсь назад, на стоящую за плечом Юлю.
Мать еще минуту треплет меня по голове, как маленького и наконец переводит взгляд на Юлю. Они обмениваются короткими объятиями, мою жену она тоже рассматривает, улыбается.
— А у тебя синяки под глазами, — немного журит. — Снова на работе живешь?
Хочу сказать, что у Юльки очень важный проект, что она планирует приложить свои гениальные мозги к бренду, который знают в каждой точке земного шара, но молчу. Юля такую самодеятельность не одобряет. Предпочитает говорить сама за себя, и сама решать, что, в какой форме и кому говорить. Матери она дает размытую версию о том, что просто была занята разными важными мелочами, которые накопились. Не хвастается. Меня это царапает, потому что из всех собравшихся тут женщин, моя Юла, без преувеличения, единственная, кто взобрался так высоко, а главное — самостоятельно, используя только ум, труд и упорство. Проблема в том, что для б
о
льшей части моей семьи все карьерные достижения женщины — это что-то вроде блажи, которая ценится в разы меньше, чем умение обустроить быть. Ну, и рожать здоровых детей, чего уж там.
— Эльвира Багировна, это вам, — Юля протягивает ей красиво перевязанную лентами коробочку. Знаю, что внутри кулон, мне понравился, а жена радовалась, что точно нашла эксклюзив. — Надеюсь, вам понравится. Агат, натуральный срез.
Мама тут же достает подарок, смотрит на кулон несколько секунд — слишком долго и почти никак не меняясь в лице. Я сую руку в карман джинсов, а второй плотнее притягиваю Юльку к своему боку. Когда-то, еще на заре наших отношений, сказал ей, что моя мать — сложный человек, с установками и взглядами на мир настолько глубокими, что проще выкорчевать столетний дуб, чем изменить то мнение о человеке, которая она вбивает себе в голову в момент первой встречи. Так она без памяти влюбилась в Лейлу, жену старшего брата, и вот так же ей не понравилась Юля. Единственный вариант того, что со всем этим делать, я Юле озвучил шесть лет назад и продолжаю настаивать на нем до сих пор — забить и предоставить мне право самому закрывать рты всей татариновской родне. В том числе — и матери, хотя это крайне редко случается у Юльки на глазах.
— Очень красиво, — нахваливает мать, но я слышу в ее голосе оттенок снисхождения. — Кажется, у Марьям такой же.
Чувствую, как под моими пальцами напрягается спина жены.
Блядство.
Мать умеет мастерски обесценить чужие старания, даже не повышая голоса. Для нее Юля всегда будет женщиной, которая ради блага и комфорта ее сына не ушла с работы, не понимает ценность большой семьи и до сих пор не научилась готовить янтыки.
К счастью, ситуацию спасает Аня — появляется очень вовремя и утаскивает Юлю в дом под предлогом, что ей нужна еще одна пара рук, чтобы распечатать целую гору подарков. Провожаю ее взглядом, отмечая — точно так же, как и шесть лет назад — и ее точеные бесконечные ноги, идеальные тонкие формы и хищные повадки. Скоро она начнет меняться — станет более плавной и мягкой. В последнее время меня качает из состояния «хочу ее выебать» в состояние «хочу спрятать от всего мира, чтобы никто не обидел». Иногда, как вот сейчас, эти переходы настолько резкие, что ощущаются, как укол адреналина в сердце. Просто охуенно.
Жду еще минуту, когда обе исчезнут из виду и снова разворачиваюсь к матери.
— Это кулон с выставки, ручная работа, — стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, потому что она все-таки моя мать, и отец еще в детстве тумаками вколотил в нас с братом уважение к ней. — У тети Марьям такого точно быть не может. Говорить это было не обязательно.
— Значит, обозналась, — пожимает плечами мать. Разглядывает меня снова— на этот раз цепко, прочесывая пальцами волосы на висках.
Когда отстраняюсь — качает головой.
Если сейчас снова скажет, что счастливым я не выгляжу — сгребу Юльку в охапку и свалим. Аня поймет, остальные… ну как-то переживут. Тут в получасе езды какой-то новый модный СПА в соснах, повезу жену туда.
Но мать ничего такого не говорит.
— Юля ждет ребенка, — говорю без капли стыда за то, что как минимум одном человеку сливаю эту новость заранее. Сейчас это вынужденная мера. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя некомфортно, потому что ты не в состоянии воздержаться от комментариев.