Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 144 из 155

Отключаю вызов, возвращаюсь в переговорную и, извинившись перед немцами, переношу остаток встречи на завтра. Говорю, что у меня «семейные обстоятельства» и кто-то даже предлагает своего личного водителя. Кажется, в эту минуту я нахожу новые грани слов «облегчение» и «бесконечная благодарность».

Уже в машине набиваю Дану короткое сообщение, в общих чертах объяснив ситуацию. Оно уже не доходит — значит, Малинин уже летит.

Машина мчит по залитому дождем городу, разрезая серые лужи на Франкфуртер Аллее, пока я пытаюсь собрать в кучу воспоминания о нашем с Андреем браке. Почему-то они рванули фонтаном из-под заплатки, которую я нашила на сердце после нашего развода. Они больше не режут и не причиняют боль — и это странно. Теперь картинки нашего с Андреем прошлого похожи на старый фильм с приглушенным звуком: сюжет хорошо знаком, а там где кадры стерлись в пыль, не сквозит, а веет теплом.

Я вдруг понимаю, что тоже не удалила его номер из своих экстренных контактов.

Просто потому что... ну, это не то, о чем думаешь в первую очередь после развода.

В «Шарите» поднимаюсь на третий этаж в хирургию. Каблуки — удобные, невысокие — отбивают четкий ритм, хотя ноги все равно немного дрожат. Медсестра на стойке регистрации сверяет мои документы, сочувственно кивает и указывает на белую ламинированную дверь в конце блока:

— Палата триста четырнадцать. Он только что из перевязочной, отдыхает.

Я останавливаюсь у двери.

Делаю паузу и рука на секунду зависает над металлической ручкой.

Мы с Андреем не виделись лицом к лицу с того дня, как подписали развод.

Вроде бы чуть больше полугода, а ощущается, как будто минимум лет десять.

Я знаю, что Андрей не из тех людей, кто плюнет мне в лицо, потому что до него дошли слухи — ведь дошли? — что я теперь с его лучшим другом. Но все равно не по себе.

Считаю до трех, но уже на «два» плавно толкаю белую дверь.

В палате тихо, пахнет свежим постельным бельем и йодом.

Андрей лежит на высокой травматологической койке.

Он кажется огромным, слишком большим для этого стерильного пространства. Правая нога упакована в шину, на левом виске наливается сочный багрово-фиолетовый синяк со ссадиной, а больничная футболка ему явно мала размера на два.

Я замираю, подавляя улыбку, потому что впервые вижу Андрея Татаринова не всесильным железобетонным титаном, а простым, слегка смущенным мужчиной.

— Гутен таг, Гулливер, — обозначаю свое присутствие, и Андрей, на секунду замерев, поворачивает голову.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, словно пытаясь осознать, живая ли я или просто плод его воображения. Такие совпадения можно смело отнести к погрешности, но сейчас как раз тот случай, когда мне, несмотря на жуткую неловкость, кажется, что мы оба не просто так оказались в этой точке. Хотя лучше бы Андрей был в ней без этого ужасного синяка и проблем с ногой.

Я пытаюсь и не могу вспомнить, было ли за шесть лет нашего брака такое, чтобы он загремел в больницу с чем-то серьезным, но максимум, что приходит на ум — пара простуд, каждую из которых Андрей буквально перенес на ногах. Он совсем не относится к тем мужчинам, которые при температуре тридцать семь пишут завещание и лезут в умиральную яму.

Андрей медленно приоткрывает губы, на скулах, «подсвеченных» огромным синяком, мечутся бледные тени немого изумления. И легкого стыда — он терпеть не может слабость.

— Юла...? — Его голос звучит сухо, с треском, как будто он несколько лет не пользовался газовыми связками. — Ты... как здесь оказалась?

Я делаю шаг вглубь палаты. Дверь за моей спиной с мягким кликом закрывается, заставляя зябко повести плечами.

Для паники, а тем более для страха нет ни единого повода — это же Андрей Татаринов, он никогда в жизни не позволил бы себе ни единого плохого взгляда в мою сторону. Просто... нам обоим как будто одинаково не по себе.

— У меня встреча с баварскими дистрибьюторами моих новых подопечных, — я останавливаясь в паре метров от его койки. — Мне позвонили из «Шарите», сказали, что у тебя сложный перелом. Я бы приехала быстрее, но на улице льет как из ведра, и...

Делаю жест рукой, как будто имею ввиду все остальные сложности, даже если не могу больше назвать ни одной.

Андрей морщится от неловкости, закрывает глаза и на секунду прикладывает тыльную сторону ладони к лбу.

— Черт... Черт, прости, Юла, — бормочет сквозь стиснутые зубы и его мощные плечи вздрагивают от досадливого вдоха. — Я просто не переписывал экстренные контакты после нашего развода. Забыл. Извини, что выдернул тебя с переговоров. Не нужно было приезжать, правда. Со мной все в порядке, обычные формальности.

Мои губы сами собой растягиваются в тихую, едва заметную улыбку.

Определенно, сегодня передо мной какая-то другая версия Андрея.

— Все хорошо, Татаринов. Твой номер, между прочим, тоже до сих пор в моем списке экстренных контактов. Мы были вместе шесть лет, некоторые вещи просто... остаются. Как ты себя чувствуешь?

— Фигня, — отмахивается он наконец, позволяя плечам расслабленно опуститься на подушку.

Даже не сомневалась, что именно так он и ответит.

Я расслабляюсь вслед за ним, подхожу ближе и поправляю ему подушку, чтобы сидеть было удобнее. На какую-то секунду или чуть больше наши взгляды оказываются почти на одном уровне: прошу его приподняться, а сама наклоняюсь чуть ниже, потому что проклятая подушка весит словно листовая сталь и приходится выжать максимум из своих рук, чтобы сдвинуть ее с места. Андрей ворчит, но когда ловлю его взгляд — он темный, немного печальный и прикован к моему лицу. Он словно точно так же видит другую версию меня и пока не понимает, как со мной взаимодействовать.

— Что случилось? — киваю на его несчастную ногу, разбивая затянувшуюся паузу. — Не разминулся с экскаватором?

— Просто вышел забрать заказ из ресторана, — фыркает Андрей, — и на меня налетел какой-то долбоёб на скутере.

— Всего-лишь на скутере? — не могу не пошутить.

— Сам в шоке, — подстраивается под мое веселье Андрей.

Вот так. Теперь лучше, да?

Дверь в палату плавно открывается, пропуская внутрь молодую медсестру — ее белая униформа выглядит так, словно она только что забрала ее из химчистки, не видно ни единой складки. Вот он — прославленный немецкий педантизм. Все-таки, Берн лучше.