Страница 133 из 155
Я стою за колонной, так сильно вцепившись пальцами в ремешок сумки, что кожа начинает больно врезаться в тонкую кожу ладоней.
Не хочу смотреть, потому что это доставляет ужасный дискомфорт. Как будто я вижу что-то такое, что видеть не должна, что не предназначено для моих глаз. Но взгляд все равно намертво прикован к ним.
Оля подходит к Дану почти вплотную. Он не сразу ее замечает — как раз заканчивает разговор, убирает телефон от уха и инстинктивно оборачивается на слишком близкое движение. На его лице не вспыхивает ничего. Нет ни радости, ни злости. И даже удивленным он не выглядит. Только на мгновение как будто впадает в ступор, а потом, отступая на шаг, чтобы увеличить дистанцию, вежливо улыбается, засовывая руки в карманы джинсов.
Они разговаривают. О чем именно — с того места, где я стою, не разобрать ни слова из-за гула голосов и колонки прямо у меня над головой. Оля говорит быстро, иногда рассеянно улыбаясь и дергая плечами. А еще она то и дело поправляет шарф и иногда прячет в него лицо. От той спокойной расслабленной девушки, которая минуту назад болтала возле прилавка с кардиганами, не осталось и следа. Теперь на ее месте почти та же самая девушка, которая когда-то смотрела на Малинина глазами влюбленной лани, только теперь заметно похудевшая и стильная. Готова поспорить, она не испытывает недостатка в комплиментах.
Мне кажется, она с ним флиртует, потому что даже через смущение открыто улыбается и — классика жанра — то и дело поправляет волосы. Дан отвечает редко и коротко, иногда едва заметно кивая. Он не делает ни одного движения навстречу, даже когда Оля достает телефон и что-то показывает ему на экране. Он выглядит как будто безразличным, но что, если я просто… очень хочу так думать?
Я перехватываю шею ладонью, пытаясь сдержать подкатившее к корню языка удушающее горькое осознание.
Откровение, которое входит в мои внутренности как зазубренный нож, и начинает со скрипом там проворачиваться, прерывая дыхание и наполняя слюну противным металлическим вкусом.
Весь этот вал эмоций, с которыми я с непривычки никак не могу справиться — это ревность. Иррациональная собственническая ревность — эмоция, которую я, без преувеличения, чувствую впервые в жизни.
Я никогда не ревновала никого из ухажеров, которые были до Андрея. И никогда не ревновала его самого, хотя на моего бывшего мужа пускали слюни буквально все женщины, в чьей видимости он оказывался. Иногда для дела могла пошипеть, что на него кто-то смотрит или что он сам на кого-то обратил внимание (просто в шутку, потому что Татаринов никогда не давал для этого повода). И даже его признание в измене с Илоной почти никак меня не расшатало. Позже, когда осознала смысл случившегося, меня догнала скорее не ревность, а злость за многолетний обман.
Но абсолютно точно я никогда раньше не чувствовала себя самкой, на чью территорию зашли посторонние хищницы. Мне никогда не хотелось рыться в телефоне Андрея, смотреть его подписки в ИГ и проверять карманы. Не хотелось схватить его за руку и утащить в чулан, где на него точно не будут покушаться бывшие с незакрытым гештальтом. А сейчас меня буквально выкручивает от осознания, что в метре от Дана стоит женщина, с которой он делил постель, которую целовал и обнимал, которой дарил роскошные букеты и дорогие подарки. Мне хочется перестать прятаться, подойти, намертво вцепиться в его руку и показать Оле — и всему миру заодно — что Дан только мой. Что мне и только мне принадлежит каждая клетка его тела, каждый вдох и каждая улыбка!
Осознавать себя такой разболтанной… просто ужасно.
Это точно не я, потому что я никогда не боюсь, не паникую и тем более не цепляюсь за мужские трусы!
Это снова та Юля, которая в последнее время слишком часто выбирается за пределы защитной скорлупы, и которая все еще слишком не готова к тому, что во внешнем мире бывает больно.
Если Дан вдруг улыбнется Оле хоть капельку мягче… Или вдруг дотронется до нее… Я просто сломаюсь.
Внезапное откровение о том, что у меня под кожей течет кровь, а не фреон, выбивает последние опоры из-под моего контроля.
Я разворачиваюсь на пятках, хватаю пакет со свечами — слава богу, девочка-продавец их наконец запаковала — и практически на ощупь спешу к боковому выходу на улицу. Холодный воздух опаляет щеки, но почти не отрезвляет. Успеваю пройти еще пару метров, по инерции, сворачивая из двора «Арсенала» в безлюдный тупик между кирпичными стенами.
Стараюсь отдышаться, вытравить из себя эмоции, от которых не могу найти противоядие.
Пальцы дрожат все сильнее, даже когда со злостью пихаю их в карманы пальто.
Спокойно, Юля. Ничего же не произошло. Это просто его бывшая девушка. Они просто случайно пересеклись и болтают, это абсолютно нормально. Прекрати вести себя как дура!
Но мой трезвый холодный мозг дает сбой, отказываясь подчиняться логике.
В висках упрямо стучит одно и то же: Дан любил ее? Трогал ее так же, как меня? Говорил те же слова?
Я закрываю глаза и на несколько секунду прижимаюсь лбом к холодной стене, чтобы хоть немного отсудить раскаленный до бела котел ревности.
Скорлупа, в которой я спокойно существовала всю свою жизнь, рассыпается — и я ничего не могу с этим сделать. Она просто отваливается кусочек за кусочком, оставляя меня полностью беззащитной перед этим миром.
Вибрация телефона в кармане заставляет с шумом выдохнуть — отраженный от стены пар изо рта жаром ударяет в лицо.
Это Малинин, только теперь рядом с его именем у меня маленькое красное сердечко — еще одна сентиментальная глупость, которую я впервые с ним попробовала.
— Да, Дан, — стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя кажется он дрожит, как у испуганной мыши.
— Ю, ты где? — В его голосе слышится нарастающее беспокойство. — Я вернулся к тарелкам, а тебя нет. Что случилось? Ты где?
— Все в порядке. Я вышла на улицу. Мне стало немного душно внутри.
— Ты где? У главного? Я иду.
— Нет, я свернула во внутренний двор. Это, кажется…. — Верчу головой, замечая неподалеку табличку с надписью. — Рядом с административным корпусом.
— Стой там, уже иду.
Я прячу телефон в сумку и делаю еще один глубокий вдох, чтобы вернуть на лицо маску найтральной пофигистки. Раньше это удавалось на раз-два, но сегодня она жмет и давит, сидит криво, словно чужая.