Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 107 из 155

Юлька не отстранилась, когда он положил ладонь ей на талию — не чтобы притянуть, а как собственник, который помечает территорию для всех присутствующих конкурентов. Для меня это ощущалось раз в сто болезненнее, чем когда Малинин двинул мне по зубам.

Они явно приехали просто забрать свой заказ, потому что пока администратор ходила на выдачу, даже не стали занимать столик: Дан что-то сказал ей на ухо, Юла улыбнулась — искренне и тепло. Широко.

Счастливо.

Я больше года не видел этой улыбки у себя дома. Я даже начал забывать, как звучит ее смех.

Я бы все для нее сделал, лишь бы увидеть вот эту улыбку, но у меня ничерта не получилось.

Глядя на то, как Юля улыбалась Дану, я отчетливо понял, что дело, наверное, было не совсем во мне.

Они меня не заметили — забрали пакет и вышли.

А я минут пять сидел, вцепившись в стакан, и чувствовал, как изо рта хлещет фантомная кровь. Догадываться, что она может контактировать с Малинным — это одно. Ломать голову ночами, прокручивать в голове все, что она рассказала в тот день нашего взаимного откровения, подозревать — к этому можно как-то привыкнуть. Но увидеть своими глазами — это тотальный, окончательный пиздец.

Наверное, должно пройти гораздо больше времени, прежде чем я смирюсь с тем, что однажды точно так же, мимоходом, узнаю, например, что она стала его женой. Или может быть, даже от него родила.

Пока любой из таких вариантов развития событий действует на меня как красная тряпка на быка. Хорошо, что я в принципе не конфликтный, иначе... хрен его знает, чем бы все кончилось.

— Андрей, отнеси мясо на стол и зайди в летнюю кухню, — тихий, но не терпящий возражений голос матери вырывает меня из воспоминаний.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. Баранина уже готова, жир капает на угли, взрываясь мелкими искрами. Перекладываю куски на огромное глиняное блюдо, отдаю его Тимуру и, вытерев руки полотенцем, иду за матерью, примерно догадываясь, о чем будет разговор.

Мать расставляет на блюде чашки из своего любимого чайного сервиза, раскладывает домашнее печенье в маленькие вазочки.

— Закрой дверь, пожалуйста, сквозит ужасно, — произносит, не оборачиваясь.

Я исполняю просьбу, отсекая шум праздника.

Становлюсь у окна, засунув руки в карманы джинсов.

— Мам, если ты хочешь поговорить о Мадине — не надо. Пожалуйста, — говорю спокойно, но веско. — Девочка красивая и очень в твоем вкусе, но меня абсолютно не интересует. Вообще.

Мать медленно поворачивается, на этот раз уже без приветливости, а с хорошо знакомым мне выражением жесткой категоричности. В нашей семье ее слово всегда было законом, и то, что кто-то из ее детей — особенно, почему-то, я — смеет не подчиняться, очень сильно ранит ее материнское эго.

— А кто тебя интересует, Андрей? — Мать прищуривает темные глаза. — Твоя ледяная кукла, которая бросила тебя после первых же трудностей? Которая даже не удосужилась родить тебе ребенка?!

— Хватит! — Напряжение в плечах зашкаливает. — Насчет Юли ты больше не скажешь ни одного плохого слова. Никогда. До конца моей жизни. Мы взрослые люди и приняли взаимное взвешенное решение. Если тебе хочется куда-то выплеснуть желчь — почему бы не найти для этого другую жертву?

Мать вздрагивает от моей резкости, но взгляд не отводит. Логично, в нас же течет одна и та же упрямая кровь.

— Ты не должен быть один, Андрей, — говорит уже тише, но все с той же сталью в голосе, которую за все ее годы никому так и не удалось прогнуть. — Мужчине нужна жена. Нужен дом, очаг, дети. Тебе тридцать шесть лет! Ты хочешь всю жизнь прожить холостяком, глотая работу вместо нормального ужина? Мадина — хорошая девочка. Из приличной семьи. Она будет уважать тебя, будет ждать дома, сделает тебя счастливым и...

— Мне не нужна приличная девочка, мама, — отрезаю я и, чтобы не наговорить лишнего, до боли сжимаю в карманах кулаки, так, что ломит в запястьях. — Сейчас я хочу просто жить. В свое удовольствие.

— Так вот как теперь называется желание... до бесконечности выбирать?

— Я свободный, — пожимаю плечами и как раз в эту минуту телефон в заднем кармане джинсов издает короткий вибрирующий «толчок» входящего сообщения.

Знаю, что мать терпеть не может, когда я отвлекаюсь от ее «разговоров о главном», поэтому сейчас делаю это намеренно — надеюсь что хоть так со временем у нее отпадет охота снова и снова прогибать меня под свои хотелки.

На экране висит свежее уведомление из мессенджера, от абонента

Gigi

. Сначала разглядываю фото, на котором видны вытянутые рядом с огромным серебристым чемоданом длинные ноги в кедах и терминалы хорошо знакомого мне родного аэропорта. Рядом с фото — смайлик самолета и короткий текст: «Привет, мой ВВ [

Big Boss (англ.)

]! Überraschung [

сюрприз (нем.)

] :) Смотри, где я!» И пока я читаю, следом прилетает еще одно: «Извини за ошибка! Твой язык все еще schwer [

сложно (нем.)

] для меня ?»

Уголок моего рта непроизвольно дергается вверх.

Это Гретхен. Ну или ДжиДжи, хотя пару раз я называл ее Гретти и она от этого крайне мило, не по-настоящему злится.

Формат нашего с ней... гм-м-м... приятного общения, не предполагает каких-то контурных планов, но негласно в нашей не очень активной переписке висело, что в следующий раз мы должны были пересечься в ноябре, когда у меня запланирована очередная рабочая поездка в Берлин.

Чувствуя тяжелеющий и раздраженный по нарастающей взгляд матери, тем не менее быстро набираю ответ: «Как ты здесь оказалась?! Надолго?»

Она сразу читает и сразу что-то печатает в ответ — точки под ее именем как будто даже задорнее прыгают.

— Андрей, если ты забыл, — мать становится прямо передо мной, — то я еще здесь и я с тобой разговариваю. После развода ты решил отдать жене все свое воспитание и уважение к матери?

Мне кажется, что она готова обвинить Юльку буквально во всем на свете, даже в том, что в этом году лето было в основном холодное и ее драгоценный виноград осыпался, даже толком не завязавшись.

— У меня важный разговор, одну минуту. — Остальные материнские слова не вижу смысла даже комментировать.