Страница 9 из 228
На мгновение, редкое, почти уникальное, он действительно не нашёл ответа. Фраза прозвучала слишком буднично и прямо, чтобы быть частью игры, слишком похоже на правду, чтобы её можно было обыграть. Только спустя паузу, достойную отдельного протокола, в дебрях памяти отозвалось письмо от Марилен: небрежная приписка между строками о новых платьях и садовых фонарях, которую он тогда пробежал глазами со скоростью чтения счёта от прачечной. «Айрис приедет с нами». Тогда он не придал значения. Отметил, как шум, не требующий реакции и забыл. Теперь этот шум сидел перед ним во плоти, с книгой Нара в руках, румянцем до корней волос и глазами, где невинность выглядела убедительнее любой нотариально заверенной подписи.
Дочь Марилин.
Старшей сестры его жены, которая умудрилась утопить не только себя и горе-супруга, но и весь экипаж, а заодно репутацию Морских Лордов, если верить официальной версии. Согласно ей, трагедию вызвала вовсе не чья-то злая воля, а вопиющая ненадёжность корабельной кухни, парусов, креветок и всего мироздания в целом. Айману это было глубоко безразлично. Даже если бы выяснилось, что Марилин собственноручно взобралась на мачту с флагом из парадного шёлка и лозунгом «женщинам — бури, мужчинам — дно», он бы лишь пожал плечами и внёс происшествие в раздел личного архива: «Удачно завершённые дела, не требующие моего участия».
Он снова взглянул на девушку.
Так вот она какая, юная наследница Эреннэлда, земель с золотыми россыпями в нижних долинах Анхерры и кузнецами, которые куют не только сталь, но и политические альянсы с регулярностью хорошего часового механизма. Плюс приятный бонус: в речном песке всё ещё попадались гранаты и цирконы, от которых у столичных ювелиров начиналась профессиональная истерика. Поля хлопка и ржи были более прозаическим факультативом, но хлеб и ткани в Миреноре служили инструментом не менее действенным, чем золото, а иногда и куда убедительнее. Золотом можно подкупить, хлебом — заставить молчать целые города. Полезное различие.
Формально, конечно, племянница. По документам просто родственница, нуждающаяся в опеке и тёплом семейном уюте. На деле — актив. Высокий стартовый капитал с неясной функцией, вроде дорогого, но ещё не распакованного подарка.
Красивая? Безусловно. Молодая? Настолько, что местами даже хрустит. Богатая? Теоретически одна из самых завидных невест королевства, если рассматривать её как приложение к недвижимости, зерну и ценным бумагам, что в приличном обществе обычно и делают, просто называют это заботой о будущем.
Если бы не одно существенное «но», способное испортить аппетит любому охотнику за приданым: княжество, её законное наследство, уже почти год аккуратно приводилось в порядок Калироном, её престарелым дедом, а заодно тестем Аймана. Родственные связи в этом семействе ветвились так густо, что впору было составлять дендрологические карты и выдавать к ним лупу. По общепринятой, пусть не вполне официальной информации, в процессе этого «приведения в порядок» сам Первый помощник играл роль далеко не статиста.
Юридически всё выглядело безупречно, документально чисто, но с тем неуловимым звучанием, при котором целые провинции переходят из рук в руки, не оставляя следов ни на перчатках передающих, ни на совести принимающих.
Если бы кто-то полюбопытствовал, кому на самом деле принадлежит Эреннэлд, ответ зависел бы от того, кто ведёт реестр имущества и насколько крепко этот человек спит по ночам. Но уж точно не от девицы на скамейке, с её пикантной книжкой, трогательным румянцем и наследством, которому было куда уютнее под надёжными печатями в столичных архивах, чем под её непосредственным и, надо полагать, не слишком опытным контролем.
— А, — произнёс он тоном, где холодная вежливость смешивалась с уровнем личного участия, какой обычно приберегают для служебных записей: прочесть, зафиксировать, отложить до востребования. — Леди Айрис. Княжна. Дочь Марилин.
Она вспыхнула снова, будто одно упоминание матери действовало на неё как спичка на сухой трут:
— Ну… да. Я — Айрис. Но можно просто…
— Конечно, — мягко перебил он. — Простота, кажется, ваша стихия. Судя по выбору литературы, вы вообще предпочитаете всё естественное, неприкрашенное и анатомически достоверное, — Айман сделал шаг в сторону, освобождая ей путь к отступлению и одновременно напоминая: выход всегда есть, особенно когда за вами уже наблюдают. — Надеюсь, вам здесь будет комфортно. Учитывая богатство моей библиотеки и её некоторое созвучие вашим литературным предпочтениям. Хотя, признаюсь, не ожидал, что наша первая встреча за столько лет окажется настолько показательной. Обычно родственники начинают с чаепитий и расспросов о здоровье, а не с демонстрации книжных полок в их самом интимном содержимом.
— Это было недоразумение, правда. Я не специально, просто открыла, а там… — Айрис поднялась с поспешностью, будто скамья под ней внезапно раскалилась.
— Ну, раз вы теперь здесь живёте, — сказал Айман, — было бы с моей стороны верхом негостеприимства не предложить вам пройти к столу. Тем более ужин, в отличие от некоторых литературных произведений, обещает быть вполне.
Он положил книгу на край скамьи, пусть лежит, дожидается следующего любителя пикантных иллюстраций, и мягким, но не терпящим возражений жестом указал в сторону накрытого стола.
Айман не спрашивал и не предлагал. Он формулировал реальность, какой она отныне становилась для этой растерянной девицы с неожиданным наследством и ещё более неожиданными читательскими привычками.
Пошёл первым, предусмотрительно указывая путь, чтобы несчастная ненароком не заблудилась в десяти с половиной метрах до центральной дорожки и не наткнулась по дороге на очередной компрометирующий предмет вроде садовых ножниц или античной статуи в неподобающем виде.
Айрис села за стол. Прямая спина, взгляд, упёртый в скатерть, руки, сложенные на коленях с видом подготовки к казни через утопление в соусе. Вся её поза кричала, что внутренне девушка уже попрощалась с жизнью и теперь ждёт официального подтверждения. Айман занял место напротив и поднёс бокал к губам. Вино было сухим, выдержанным, ровным, каким и должен быть день, если всё идёт по плану, и ни одна случайная племянница не решает нарушить этот план. Он не смотрел на неё прямо: глазной контакт означал бы участие, а участие уже было зафиксировано в нужных пределах.