Страница 10 из 228
Глава 3.
Марилен вошла и сад послушно перестроился под новые декорации.
Смех прозвенел на полтона выше, чем требовала обстановка, шаг прозвучал увереннее, чем позволял семейный ужин. Воздух вокруг стола мгновенно приобрёл качество сцены, на которую вывели главное действующее лицо, и все обязаны были сделать вид, что ждали именно этого. Рядом скользнула Мариэн, почти прозрачная в материнском сиянии, уже давно выучившая главную домашнюю науку: не мешать матери в эффектных появлениях. Конкуренция в этой семье каралась быстрее государственной измены.
Жена сияла тщательно отрепетированной небрежностью: шёлк, расчёсанная до последней кудри «естественность», взгляд, цепляющийся за сервировку с дотошностью ревизора. Поцелуй в щёку, которым она одарила супруга, был отметкой присутствия: клеймом собственности, поставленным на виду у всех. Айман ответил безупречным кивком. Не принял, не отверг, а зарегистрировал факт контакта, как жалобу от человека, которому всё равно откажут.
— О, вы уже познакомились? — пропела Марилен, устраиваясь в кресле с той грацией, где драпировка обязана лечь именно так, рука — на подлокотник именно здесь, а кольца — поймать именно этот луч света. — Айрис мила, правда?
Вопрос прозвучал как утверждение, ловко замаскированное улыбкой. Айман отпил вина медленно. Айрис сидела напротив, понимая с ходу: любое движение будет прочитано неправильно, любое слово станет уликой, любая попытка спрятаться привлечёт лишнее внимание. Прямая спина, взгляд опущен, руки, сложенные на коленях с безропотной покорностью жертвы, которая уже смирилась с неизбежным и теперь ждёт сигнала к казни.
— Она у нас умница, — Марилен бросила на мужа короткий взгляд, профессионально заправляя наживку. — Всё время с книгой! Правда, золотце?
Айрис кивнула почти незаметно, явно желая уменьшиться до размеров невидимости. Айман повернул бокал в пальцах и произнёс ласково, что само по себе требовало осторожности:
— Именно это я и отметил в ходе нашего знакомства. Искреннее увлечение содержанием. Даже, я бы сказал, визуальным рядом. Леди Айрис явно предпочитает не прозу жизни, а поэзию подробностей. Большинство барышень делает вид, что читает о высоких чувствах, пока ищет, где автор наконец перейдёт к делу. Здесь, насколько я понял, лицемерием не злоупотребляют. Редкое качество для юной особы.
Айрис сжала салфетку, но промолчала. Марилен, к счастью для семейного мира, не поняла, о какой книге идёт речь, и потому продолжила сиять.
— Она с утра не выпускала книгу из рук! Такая серьёзность! Ни звука всю дорогу. Я только и думаю: испортит ведь зрение!
— Чтение вообще опасно, — согласился Айман. — У одних портится зрение, у других репутация. Иногда сразу и то и другое, если издание достаточно хорошо иллюстрировано.
Айрис держалась тише тени: результат судорожного старания быть правильной. Она ела медленно, брала еду строго с краю, благодарила за хлеб, вино и салат. Ещё немного и начала бы благодарить за своевременный закат и милосердие вселенной, позволившей ей пока не умереть от стыда. Айман, наблюдая, мысленно ставил диагноз. Перед ним сидела не столько благовоспитанная барышня, сколько ребёнок, которому с детства не разрешали занимать в комнате больше места, чем положено мебели.
Зная покойную Марилин и методы воспитания в этом семействе, он готов был держать пари: Айрис учили безупречности вычитанием. Не быть лишней. Не быть громкой. Не быть неудобной.
— Она такая красивая! — воскликнула Мариэн, выбрав для восторга худший возможный момент. — Такая робкая, папа! Она чуть в обморок не упала от кузнечика! Это было так миленько, что я потом принесла ей и паука, чтобы ещё раз посмотреть, как она пугается…
— Мариэн, — произнёс Айман без нажима, но мгновенно выморозив воздух вокруг стола. — Ты перебила мать.
Мариэн втянула голову в плечи, пробормотала извинение и принялась орудовать ложкой с подчёркнутой правильностью. И в этот момент Айрис подняла на Аймана глаза. Коротко. Будто случайно. Но слишком прямо и осознанно, чтобы быть мимолётным испугом. Она увидела не просто власть отца за столом, а сам механизм: где заканчивается забота, где начинается контроль, как мягкая семейная сцена за секунду превращается в урок подчинения.
Айман не шевельнулся, но внутри что-то выровнялось, как у шахматиста, заметившего, что противник, считавшийся пешкой, делает ход. Айрис тут же опустила взгляд, и всё снова стало правильным: поза, угол локтя, выражение лица из учебника для благовоспитанных девиц. Но если бы Айман обладал даром чтения мыслей, возможно, впервые за вечер он позволил бы себе слегка стушеваться.
«Интересно, каково жить в тени такого папаши? — думала Айрис, сохраняя на лице выражение благочестивой покорности. — Тонкого, грозного, расчётливого… самовлюблённого индюка. Хотя прошу прощения у уважаемой птицы: индюк хотя бы не делает это нарочно, у него просто природа такая, перья и трагическая осанка. А этот выгрызает своё величие из чужих молчаний, словно каждый вокруг обязан откусить себе язык и принести ему на блюде. Противная, выхолощенная мразь с манерами ювелира и нутром удава. Ползёт не спеша, душит с улыбкой, а жертва ещё и благодарна должна быть, что её эстетично умертвили.»
Айман поднёс бокал к губам, совершенно не подозревая, что только что был мысленно приравнен к домашней птице и пресмыкающемуся одновременно.
— Конечно, читать полезно, — отозвался он с рассеянной грацией. — Особенно такие книги. Они развивают воображение, а это дар редкий и прикладной. Этикет учит, куда смотреть. Воображение показывает, что именно при этом не замечать. В будущей семейной жизни пригодится. Главное уметь представить себе то, чего не видишь, и не замечать того, что видишь слишком отчётливо. Вы ведь именно за этим прибыли в столицу, леди Айрис? За мудростью? Или уже за её практическим приложением?
Ответа он не ждал. Вопрос был из тех, что задают для поддержания статуса вопрошающего. Девушка лишь крепче сжала салфетку, словно тонкая ткань могла стать щитом от давления, прозрачного, как стекло, но оттого не менее ощутимого.
— Ну, разумеется! — подхватила Марилен. — Ей уже восемнадцать! Самое время подумать о будущем. Я ведь писала тебе: стоит поискать кого-то достойного. Племянница должна быть устроена! Мы же не в Зирате, чтобы ждать, пока её кто-нибудь не испортит. У них свободные нравы, а у нас — традиции, кровь, ответственность перед родом.
Айман слегка приподнял бровь. Восемнадцать. Он бы дал шестнадцать, не больше: юная не по цифрам, а по состоянию.