Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 228

— Насколько я помню, — произнёс Айман тоном человека, зачитывающего опись конфискованного имущества, — на следующем развороте наш доблестный герой прижимает даму к фаянсовому бюсту прабабки. Жест, видимо, призван отдать дань уважения либо предкам, либо исключительно удачному интерьерному решению. Автор, увы, деликатно умалчивает.

Девушка вздрогнула, будто ей на совесть положили ледяной компресс. Книга едва не выскользнула из пальцев, но она успела перехватить том обеими руками и прижать к груди, словно щит, способный защитить хотя бы жизненно важные органы. Щёки вспыхнули честным, непрошеным румянцем. Дыхание сбилось где-то у ключиц, не решаясь ни выдохнуть правду, ни вдохнуть ложь. Глаза метнулись к Айману и тут же ушли вниз, в отчаянных поисках спасительного люка, который по законам драматургии обязан открываться в самый неловкий момент, но по законам реальности обычно отсутствует.

— Я… это… случайно… я не…

Слова путались и спотыкались друг о друга, как пьяные на лестнице. Голос не мог выбрать интонацию: то ли оправдываться, то ли провалиться сквозь землю прямо сейчас, не дожидаясь финала. Айман не торопился сворачивать маленькую экзекуцию. Зачем лишать себя удовольствия, если жертва так талантливо пытается выплыть?

— Разумеется, случайно, — отозвался он с той уверенностью, с какой нож кладут на край тарелки: не угрожая, но напоминая, кто здесь режет, а кого нарезают. — Любопытство имеет широкий диапазон: от невинного, когда заглядывают в замочную скважину, до филигранного, когда изучают гравюры на дорогой бумаге при дневном свете. Ваш вариант, стоит признать, выгодно отличается от массовых изданий. Бумага высшего качества, шрифт приличный, иллюстрации исчерпывающие, — он чуть склонил голову, примеряя к её смущению точный угол взгляда, словно портной, снимающий мерку для костюма, который клиенту никогда не захочется надеть. — Если память не изменяет, а она, к счастью, пока работает исправнее городского водопровода, за бюстом следует сцена с балдахином и парчовым бантом, а затем знаменитый поцелуй куда-то в район четвёртого позвонка. Анатомически автор безупречен. Жаль только, что с сюжетом у него отношения сложились хуже.

— Я не знала, что там будет, — выдохнула она почти шёпотом, каким обычно признаются в любви или в мелком хулиганстве, надеясь, что боги рассудят милосердно. Пальцы побелели на обложке, ткань рукава смялась в кулаке. Казалось, ещё немного и она прожжёт дыру силой собственного смущения.

Айман кивнул, мысленно завершая внутреннюю экспертизу, и отвёл глаза ровно настолько, чтобы дать ей иллюзию спасения: возможность закрыть книгу и сделать вид, что страница, на которую они оба только что смотрели, не была изучена до последнего штриха. Но отступать он, разумеется, не спешил.

Он не был груб, в этом и заключалась главная угроза. Его подчеркнутая вежливость давно перестала быть нейтральной и превратилась в инструмент тонкой настройки. Алый прилив под ушками, бесполезные попытки вернуть дыхание, полуприкрытые глаза, где дрожал первобытный ужас перед ситуацией, из которой нельзя выйти без потерь. Всё это было слишком выразительно, чтобы упустить.

Он шагнул ближе, сузив дистанцию до точки, где отступление превращалось бы в публичное признание поражения. Не касаясь, разумеется. Зачем портить момент грубой физикой, когда остальное работает безотказно?

— Позвольте, — произнёс он с предупредительной мягкостью и, не дожидаясь ответа, протянул руку к книге.

Пальцы легли на край страницы. Он не вырвал книгу — он убедил её сдаться. Том послушно скользнул ниже, и разворот раскрылся перед ними, словно нарочно подгадал момент. Её покраснение расползлось по шее. Плечи опустились, будто на них внезапно обрушилась тяжесть всех непрочитанных, но уже осуждённых книг мира.

Та же неутомимая пара, та же гротескная симметрия страсти, только теперь поза стала вертикальной, юбка — горизонтальной, а книжная полка выполняла роль оси, вокруг которой вращался весь этот литературно-анатомический театр. Мужчина, по-прежнему обладатель благородной шевелюры и полного отсутствия стыда, к литературе как таковой, судя по выражению лица, утратил интерес ещё на первых страницах и теперь искал счастья в иных плоскостях.

— Видите ли, — продолжил Айман с пониманием лекаря душ, выслушивающего историю, как пациент совершенно случайно оказался на крыше с голубями и без штанов, — ни один грех не начинается с аннотации. Обычно всё начинается с красивой обложки и обещания литературного открытия. А заканчивается, как видите, неожиданными вопросами к композиции.

Айман склонился ближе, ровно настолько, чтобы голос звучал лично, чтобы дыхание касалось, но не обжигало. Он не тронул девушку, и это было чистой стратегии: прикосновение всё испортило бы, разрушив тонкую грань, на которой держалось её смущение.

— Приятно видеть юную даму, столь уважительно относящуюся к литературе, — произнёс он почтительно. — Особенно к той, что подчёркивает сугубо прикладные, я бы даже сказал, анатомические аспекты человеческих взаимоотношений. Наблюдать за читательским вкусом в естественной среде обитания, признаться, почти как изучать повадки редких животных, только без риска быть съеденным.

Он выпрямился медленно, со смакованием, словно менял ракурс наблюдения и переводил сцену из комедии положений в нечто более сложное. Теперь он смотрел на неё сверху с интересом: результат известен заранее, но процесс всё ещё интригует.

— И всё же, — произнёс он, и в голосе появилось любопытство высшего порядка, — как вы, обладательница столь специфического литературного вкуса, оказались в моём доме? И, что важнее, на моей скамейке? Библиотека для подобных изысканий находится в другом крыле, и там кресла, между прочим, удобнее. А эта скамейка традиционно служит более возвышенным материям. Например, размышлениям о тщете бытия. Хотя, глядя на иллюстрации, я начинаю подозревать, что бытие не так уж тщетно. Просто раньше мне попадались другие книги.

Она подняла взгляд всего на миг, испуганно, как зверёк, застигнутый за поеданием припасов в кладовой.

— Я… теперь вроде как… здесь живу.

Айман замер.