Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 7 из 228

Глава 2.

Сад встретил Аймана мягким, почти ласковым светом: весеннее солнце лениво скользило по верхушкам деревьев, задерживалось на лепестках и стекало по лозе, натянутой аркой над выходом с террасы. Воздух стоял ровный, тёплый и неподвижный, первый зной вступал в права с неторопливой грацией аристократа, который нарочно опаздывает на собственный приём, чтобы подчеркнуть: без него всё равно не начнут.

Стол уже накрыли. Этот гибрид показной искренности и кулинарного тщеславия красовался в центре террасы, сверкая приборами и маня скатертью, как сцена, на которую вот-вот выведут семейное благополучие, предварительно припудрив синяки. Айман приметил лишнюю пару вилок, ещё один бокал и прибор, поставленный строго напротив его обычного места. Не по левую руку, где традиционно оккупировала позицию тёща, не стеснявшаяся сгонять с почётного места родную дочь.

Он прошёл мимо стола, скользнув по сервировке взглядом игрока, оценивающего карты противника ещё до раздачи, и свернул в глубь сада, где зелень глушила звук и можно было подготовиться морально. Если, конечно, подготовка к семейному обеду в принципе совместима с моралью. Он миновал беседку Марилен: как и хозяйка, эта архитектурная безделушка вечно требовала центра внимания и напоминала о себе даже в пустоте, точно обиженная прима, которой не хлопают. Путь лежал дальше, к укромному месту, где царили тень, спокойствие и благословенное одиночество.

Скамейка обычно стояла одна, в выверенном уединении, специально доставленная сюда для него и больше ни для кого. На неё садился только Айман, и всего с одним неизменным спутником: бокалом густого ягодного вина, дорогого до неприличия, со вкусом пафоса и, если верить этикетке, слёз эльфов, чьи прославленные винодельни уже который век доживали на обломках собственной великой славы. Айман эту слезливую легенду знал и потому ценил напиток особенно высоко: честность в бокале встречалась куда чаще, чем за обеденным столом, и эльфийские страдания тут были совершенно ни при чём.

Вечера он предпочитал начинать отсюда — в тени, за полшага до сцены, пока остальные актёры ещё гримируются и не требуют от него участия в домашнем театре. Но в этот раз место оказалось занято.

На скамье, где обычно оседала его усталость и рассасывалось раздражение, сидела девушка. Вполоборота, с книгой в руках. Чтение было настоящим: сосредоточенным, поглощённым, почти неприлично искренним. Внешний мир для неё перестал существовать, и этим она уже нарушала неписаные законы сада: здесь полагалось томиться в ожидании, а не уходить в другие миры, хлопнув дверью перед носом у реальности.

Подойдя ближе, Айман разглядел её лицо. Светлая кожа без следов искусственной белизны, которой столичные модницы готовы мазаться до состояния плохо загрунтованной стены. Веснушки не случайные пятна, а ржаво-золотая россыпь, щедро рассыпанная по дуге скул. Волосы тёмные, густые, с упрямой живостью существ, принципиально не желающих подчиняться расчёске. Губы мягкие, полные, приоткрытые не для заранее заготовленной фразы, а просто по привычке дышать.

Всё это создавало странное равновесие: юность с её неловкостью, делающей дев трогательными, и рядом удивительная целостность, будто врождённая. Мягкая невинность без намёка на позу. Словно старый мастер, устав от вычурных аллегорий, вдруг оживил свой идеал: изящный, наивный и до жути настоящий. Она была красива, но вызывала не желание, а настороженность. Слишком уместна, слишком цельна, словно ловушка, приманенная редкой книгой и живописной позой.

Он не знал, кто она, но теперь придётся выяснить.

В девушке угадывалась родовая точность Калнартирионов, которую в этом доме хранили с упорством одержимых архитекторов: от женщины к женщине, через поколения, как тайный код. Внутренний каркас, милостиво допускающий буйные каштановые кудри, видимо, в виде исключения. Айман ничуть не удивился бы, узнав, что даже имя её начинается на «Мар» и звучит как родовое клеймо, поставленное на право присутствия в этом саду, за этим столом, в этой жизни.

Она сидела, склонившись над книгой, и бережно придерживала страницы кончиками пальцев. Лёгким скользящим движением вела по гравюре, словно помогала взгляду не заблудиться в деталях. Айман подошёл ближе, чем позволяли приличия: не посмотреть было бы уже не оплошностью, а добровольным отказом от разведданных.

Взгляд скользнул по странице, и всё встало на свои места.

«Четырнадцать ночей и три дня». Нара. Узнаваемо до последней запятой: и гравюра, и шрифт, и эта сладострастно-философская интонация, где автор с лексическим мастерством профессионального сводника ловко смещает жанр из откровенной порнографии в «изящную словесность для думающих людей». В Миреноре имя считалось полулегальным, псевдоним был на слуху, особенно у юных барышень, которым внезапно становилась любопытна прикладная физиология чувств.

Айман и сам когда-то приобрёл пару экземпляров этого душещипательного чтива с академическим равнодушием коллекционера. Такие книги ничего не говорят об авторе, зато с пугающей откровенностью исповедуют читателя. А эта читательница, судя по всему, исповедовалась Нару со всей страстью неофитки, открывшей для себя, что буквы могут складываться не только в слова.

На гравюре мужчина в расстёгнутом жилете, видимо, чтобы гортань не стесняла чувств, нависал над дамой, которая полусидела, расплавившись в позе, не сумевшей выбрать между гравитацией и экстазом. Губы её приоткрылись в выражении, которое на языке художников называлось «предсмертный хрип страсти», а на языке медиков — «непроизвольный спазм лицевой мускулатуры». Одна рука вцепилась в край стола с отчаянием, будто мебель была последним якорем в море разбушевавшихся гормонов, другая зависла в воздухе, напрочь позабыв о своём анатомическом назначении. Грудь изобразили ровно на один штрих больше, чем требовал вкус, а сосок вывели с педантичной методичностью, словно художник составлял протокол осмотра вещественного доказательства.

Мужчина держал даму за бедро уверенно, без иллюзий, по-хозяйски, и одновременно направлял серебряный подсвечник туда, куда здравый смысл, воспитание и законы физики давно отказались заглядывать даже из чистого любопытства.