Страница 6 из 228
«Дамы». Во множественном числе. Стало быть, матушка Марилен тоже решила почтить столицу своим присутствием: редкость сама по себе и наказание в придачу. Айман кивнул, будто услышал нечто самоочевидное, хотя внутри шевельнулся знакомый холодок. Он уже видел этот вечер со всей отчётливостью: обязательная улыбка, игра в невнимание, кокетливые щипки, которые тёща именовала «шутками», и неизменное выражение лица Марилен, уверенной, что брак — это сцена, где муж обязан хотя бы изредка изображать благодарную публику. Для Аймана это было мухой у уха: слишком мелко, чтобы злиться, слишком назойливо, чтобы не раздражать.
— Принято. Я поднимусь. Пути свободны?
— Центральная лестница занята, — без колебаний ответил Амрит. — Осмелюсь советовать пройти через библиотеку. Госпожа просила не встречаться до ужина. С её слов: «Пусть он увидит нас, когда всё уже будет готово».
Айман усмехнулся краем губ. Всё в духе Марилен: миру следует показывать не черновик, а готовую сцену, только при полном освещении, после финальной репетиции и желательно с восхищённой публикой, даже если публика состоит из одного мужа, которому за участие в спектакле никто не платит. Он свернул в коридор для прислуги, великодушно уступая капризу жены. Пусть играет в героиню вечера: роль дешёвая, но для неё главная. Лиши её этого крошечного удовольствия, и она немедленно явит миру другую сторону театра — мелочную мстительность, где каждый жест претендует на трагедию, а выглядит как счёт за испорченный соус.
Комната встретила привычным полумраком. На вешалке висела домашняя рубашка кремового оттенка, перекрашенная после въевшихся чайных пятен, с чуть затёртым воротником. Не то чтобы Айман проявлял скупость, просто человек, способный купить десяток новых рубашек без ущерба для кошелька, имел право носить старую из чистого презрения к необходимости что-либо доказывать.
Он наклонился над тазом. Холодная вода пахла железом и держала отражение резким, словно вычерченным тушью: высокий лоб с лёгкой складкой между бровей, серо-стальные глаза, проверяющие на прочность окружающий мир и самого хозяина, скулы, вырубленные с намерением оставить свидетелей в живых, но напугать до икоты. Молодость уже не сглаживала черт, и именно это делало его притягательным в глазах многих — дам и, как ни странно, мужчин. На висках серебрились первые волоски. Он задержал на них взгляд без раздражения. Седина придавала ему не возраст, а вес, и это устраивало его больше юношеской гладкости. Юность хороша для поэтов, дуэлей и глупой смерти, во всех остальных случаях полезнее выглядеть человеком, который уже видел, как умирают поэты и чем заканчиваются дуэли.
В отражении он не искал привлекательности. Ему требовалось одно: чтобы лицо внушало внимание и осторожность. Он смотрел на себя спокойно, как на привычный инструмент. Тень усмешки могла показаться холоднее приговора, а молчание — документом без подписи. Айман выпрямился, провёл ладонью по воротнику, поправил складки брюк. Движения вышли неторопливыми, точными, будто он настраивал не одежду, а самого себя.
Он вышел в коридор и направился вниз. В саду его ждал ужин, где каждый стул был расставлен согласно инструкции, а каждый жест заранее приправлен «случайной» искренностью. Вечер обещал полный набор испытаний: демонстративное обаяние Марилен, похожее на дешёвую иллюминацию ярмарочного балагана, и неизбывное кокетство её матери, возвращающееся в репертуар, словно заезженная шутка на чужих похоронах. Айман подумал, что после государственных дел семейный ужин должен бы казаться отдыхом. Но жизнь, к сожалению, не была настолько милосердна.