Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 53 из 228

Глава 16.

Айман вошёл беззвучно, позволив двери мягко сомкнуться за плечами. Жестом он сразу отделил суету внешнего мира от камерной драмы в кабинете канцлера. Здесь всё было готово к маленькому спектаклю: бумаги, чернила, тяжёлый запах вчерашнего вина и Мардон за столом, старый, самодовольный, уже заранее довольный разговором, где ему удастся произнести «мой дорогой» и почувствовать себя судьбой.

Канцлер начал издалека. С философии, разумеется: судьба щедра, случайности приходят вовремя, совпадения иногда складываются в узор. Айман слушал без выражения. Если бы судьба и правда говорила голосом Мардона, мир стоило бы пожалеть отдельно.

— Менелдины, — протянул канцлер, щурясь над папкой. — Благонадёжные, умеренные, полезные. Именно такие, какие обычно первыми оказываются с двойным дном.

Он начал перечислять: контрабанда с Востока, счета в Зирате и Ноктарионе, три фиктивных брака для прикрытия имущества, подозрительные поставки, старые подписи, свежая печать Тайной Стражи. И, конечно, вишенка на этом заплесневелом пироге: связи с теми, кто по официальной версии давно ушёл во тьму, а на деле просто сменил вывеску и дождался удобного момента.

Айман шагнул ближе, скользнул взглядом по бумагам. Он оценивал расстановку. Фигуры. Пустоты. Следы, которые стоило заметить, и те, что уже поздно стирать:

— Удивительно, — произнёс он ровно. — Такие порядочные люди.

— Правда? — Мардон улыбнулся шире. — Думаю, именно так ты и скажешь королю. С печалью. Возможно, даже с дрожью в голосе. Потому что, милый мой Айман… — он постучал перстнем по папке, — в этом деле ты стоишь ближе к сцене, чем тебе хотелось бы, — голос был почти ласковым, а потому особенно омерзительным.

На подоконнике, в полосе солнца, медленно размягчалась восковая печать. В кабинете пахло властью, уставшей от собственного возраста, но всё ещё надеявшейся, что её боятся. Мардон развалился в кресле, будто принимал послов, хотя в распоряжении у него были лишь шантаж и мелкая радость старого интригана: чужая трещина наконец проступила достаточно ясно, чтобы по ней постучать.

— Есть вещи, Айман, которые даже тебе трудно предугадать, — продолжил он. — Аренда, например. Кто бы мог подумать, что участки, давно списанные в казну ещё при Старом Короле, вдруг оживут? Доход скромный. Постоянный. Главное, незаметный, — он скользнул взглядом к вялым бумагам с потемневшими печатями. — И сдавались они, представь, Менелдинам. Совпадение? Разумеется. Особенно если учесть, через чьи руки проходили деньги. Руки, не слишком благородные… если не знать, что у них есть фамилия. Пусть и по линии твоих менее официальных родственников, — пауза была выстроена заботливо, со старческим смаком, каким подают отравленное варенье любимому племяннику. — Удивительно, как совпадения умеют стучаться именно в ту дверь, где никто не удосужился повесить засов.

Айман молчал ровно столько, сколько нужно. Мардон должен был ощутить вкус власти, но не насытиться. Кормить таких досыта вредно: потом они начинают считать себя хищниками.

— Разумеется, мы всё понимаем, — сказал канцлер снисходительно. — Это, в сущности, не преступление. Скорее недосмотр. Пыльные бумаги, пыльные архивы. Такое случается. Мы это замнём. Ради пользы дела и в знак признания твоей безукоризненной службы. Но… штраф. Символический. Небольшой, но ощутимый. Чтобы все поняли: даже самые уважаемые не выше закона, — он посмотрел на Аймана в упор, ожидая если не испуга, то хотя бы раздражения. Получил вежливую тишину.

— Разумеется, — сказал Айман. — Закон всегда оказывается там, где его ждали. Или куда его пригласили заранее.

Мардон не сразу нашёл, чем заполнить паузу. Возможно, не понял. Возможно, понял слишком хорошо и предпочёл не уточнять.

— Я рад, что ты понимаешь, — проговорил он суше. — Никто ведь не хочет скандала.

— Никто не хочет тревожить короля, — мягко поправил Айман. — Особенно сейчас. Говорят, его настроение давно не поднимается выше плинтуса.

Скула Мардона дрогнула. Едва заметно, но достаточно:

— В любом случае, Айман… ты ведь понимаешь, как устроен двор.

Айман медленно поднял бровь:

— Канцлер, я не изучаю, как работает двор. Я его проектирую, — он взял один лист со стола, задержал взгляд на строках и аккуратно вернул обратно. — Штраф? — переспросил Первый помощник канцлера почти рассеянно. — Заплатим. Для вас это будет жест доброй воли. Для меня квитанция. Прошу только не тратить чернила на оправдания. Достаточно суммы и счёта. Власть ценит лаконичность, хотя сама крайне редко её проявляет, — он повернулся к выходу. Без спешки: ему не нужно было ускоряться, чтобы прийти первым. Уже у двери добавил, не оборачиваясь: — И в следующий раз позовите меня до того, как Тайная Стража решит сыграть в находчивость. Иначе может выйти неловко. Скажем, обнаружится, что и ваши земли сданы в аренду. Соседям с северо-востока. В обмен на чеснок, слухи и пару старых писем, которые никто не должен был читать. Кто теперь разберёт.

У Мардона дёрнулся угол рта. Пальцы коротко сжались на папке. Он хотел ответить, но слова застряли где-то между зубами и самолюбием. Дверь уже закрылась за Айманом, а канцлер всё ещё смотрел на неё, пытаясь вернуть контроль над пространством, из которого его только что вывели без единого приказа:

— Пустяки, — пробормотал Мардон в пустоту. — Пыльные бумаги. Символические меры. Ничего больше.

Он шумно вдохнул, будто воздух обязан был снова стать его. Не стал. На подоконнике расплывшаяся печать уронила крошку воска и упала на пол с тихим щелчком — нелепым знаком того, что даже печати в этом кабинете начинают соскальзывать сами.

Мардон скривился и только тогда понял: сцена уже сыграна, а его роль закончилась раньше, чем он успел выйти на аплодисменты.

***

Айман вышел от канцлера с редким ощущением, которое наивные называют удачей, а опытные «частью плана». Менелдины, ещё вчера претенциозная династия с приличным фасадом и обычной коллекцией грехов, за одну ночь стали, кем нужно: государственными преступниками. Вовремя. С правильной риторикой. С нужной степенью грязи под ногтями. Особенно приятно было, что они входили в число немногих морских лордов, ещё искренне поддерживавших короля. Искренность в политике вообще опасна: от неё люди становятся неосторожными и плохо различают край крыши.