Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 52 из 228

Айрис сильнее прижала конверт, будто только он удерживал её от падения в обморок. Лицо оставалось бледным, взгляд чистым, почти девичьим, с тенью испуга, который у приличного исповедника вызвал бы желание отпустить грехи заранее. И всё же в этом испуге теплилось что-то странно-сладкое: соблазн в облике жертвы.

— Ох… я… — голос дрогнул, как у той, что вот-вот проболтается и сразу раскается. — Я вышла… и там, в дамской комнате… была женщина. Не служанка, и, думаю, не из гостей. Очень странная. Она выронила письмо, — Айрис отвела взгляд, будто память о случившемся была ей непереносима. Пальцы на конверте дрогнули. — И… я увидела имя господина Менелдина. Я не хотела! Правда. Просто это так неловко. Если кто-то решит, что я его читала… Мне стыдно. Очень. Я ведь совсем не собиралась…

Талегон был дурак. И по-человечески, и династийно: с упрямым выражением важности, которое веками лепят на лицах мальчиков, воспитанных в тени Совета. Работать с ним, что вышивать по мешковине. Никакого второго слоя. Сунь в руки и молись, чтобы сработал хотя бы инстинкт.

Страшно было не провалиться — страшно было провалиться именно так: жалко, по-женски, нелепо. С ним любая роль рисковала стать фарсом. И это было бы не поражением, а унижением: упасть рядом с этим самодовольным тушканчиком. Она всё ещё держала бумагу у груди, а в глубине скреблась почти детская просьба ко Вселенной: «Ну скажи, что он настолько тупой. Ну пожалуйста».

Он вытянулся, раздвинул плечи, будто собирался заслонить её от всех бед мира своим немалым телом. Почти получилось. Если не считать того, как быстро блеснули глаза и как взгляд прилип вовсе не к ней, а к конверту. В его голове это была возможность. Шанс быть полезным отцу. Случайно оказать услугу Менелдину. И, если повезёт, блеснуть перед барышней, за которой отец велел «проявить максимум участия». Россыпи, приложенные к её фамилии, делали задачу особенно увлекательной.

— Позвольте, — произнёс он с важностью, вытягивая руку. — Я передам. Не стоит вам волноваться. Тем более вы ведь ничего дурного не сделали.

Айрис чуть склонилась вперёд, ровно настолько, чтобы светский разговор стал доверительным. Голос опустился ниже. Даже у этого щекастого исполина, кажется, что-то сжалось, где именно, значения не имело:

— Только… не говорите, что это я вам дала. Это неловко.

Слова прозвучали с испуганной мольбой, достойной признания перед матушкой-настоятельницей. Даже Талегон, у которого одна половина мыслей была занята ужином, а вторая — наследованием, ухватил главное: если хочешь остаться рядом, лучше промолчать. Он кивнул с торжественной медлительностью, будто принял присягу от короля:

— Можете на меня положиться, леди Айрис.

Она чуть улыбнулась. Сдержанно, робко, благодарно. Снаружи. А внутри стучала одна короткая мысль: «Только бы сработало».

Из тени между колонн один человек слегка повернул голову. Лицо серое, почти скучное. Одежда скромная, как у переписчика или младшего интенданта. Но глаза внимательные. Он смотрел, как часть стены, у которой есть память.

Он видел, как Айрис сделала шаг вперёд. Как дрогнуло её запястье. Как Талегон схватил письмо, словно поросёнок морковку, даже не разглядывая. Уголок конверта мелькнул между пальцев и исчез. Человек ничего не записал. Только едва заметно кивнул.

Айрис, конечно, не заметила. Для неё это было мгновение личной игры. Но тень уже зафиксировала сцену, и через четверть часа она станет холодной строкой в отчёте Аймана: «Леди Айрис Калнартирион. Передача документа. Свидетель: лорд Талегон».

А Талегон, сияющий, довольный, перекатывался через зал с видом посланника империй. Громоздкий, важный, почти гордый, будто в руках у него была грамота древнего короля. По пути он, вероятно, уже сочинял фразу, с которой вручит письмо отцу, между двумя глотками вина и жалобой на новые сапоги.

Прошло чуть больше десяти минут.

Под парадной лестницей, в торжественном свете, стоял Карнар. Высокий, жилистый, сухой до жестокости. Власть на его лице давно вытравила всё лишнее — порыв, сомнение, привычку объяснять. Он управлял не словами, а последствиями, и потому даже его молчание выглядело уже принятым решением. Он читал медленно, будто касался текста не глазами, а сухими пальцами, в которых уже дрожала догадка. Складка прорезала лоб, взгляд скользил по строкам и поверх них, выискивая связи, намёки, следы посторонних рук.

Айрис наблюдала из-за бокала лимонного вина. Не пила, только держала, словно стекло было щитом, как это часто делал Айман. Лицо оставалось мягким, спокойным, чуть утомлённым. Девичья безмятежность, поданная безупречно. Но в глубине глухо ударила мысль, короткая, горько-сладкая: «Этот самодовольный сукин сын Айман будет доволен. А я ведь сделала это не только потому, что умею».

Позже, в карете или уже в кабинете, где воздух пахнет бумагой и воском, а тишина режет тоньше ножа, Карнар спросит. Негромко. Ровным, ледяным тоном, который у него всегда заменял крик. И Талегон выпрямится, расправит плечи и, чуть пыхтя от важности, отчеканит:

— Сам нашёл, отец. Между салфетками. У нас с внимательностью, знаешь ли… — и попытается усмехнуться. Неуверенно. Впустую. В регистре, где должно звучать наследственное достоинство, а выходит провинциальное бахвальство, подслеповатое и запыхавшееся.

Карнар кивнёт. Один раз. Коротко. Без эмоций. Не задаст лишних вопросов. Не уточнит, где именно. Не усомнится. Не потому, что поверил.

А потому что проверять не нужно.

В этот раз верить было выгоднее.