Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 51 из 228

Глава 15

Позднее утро «как бы выходного дня» застало домашний кабинет Аймана в состоянии безмолвной сосредоточенности. Шторы приглушали свет, бумага шуршала под пальцами, чернила подсыхали на полях донесений. Воздух будто слушал и благоразумно не вмешивался: в доме Калнартирионов это качество ценилось выше музыкального слуха.

Айман сидел за столом с плотным листом в руке. Чёрный лак. Без герба. Без имени. Только нить, обвивающая письмо дважды: не украшение, а предупреждение, что за простыми вещами иногда стоят те, о ком вслух не говорят. Айрис стояла напротив, выпрямившись с безупречной точностью, в которой уже угадывался навык. Она присутствовала и ждала объяснений, зачем её вызвали.

Айман не поднимал глаз, пока не затянул узел, крепкий, аккуратный. Только после этого посмотрел на неё. В его взгляде не было ни улыбки, лишь немое давление, от которого даже воздух переставал быть пустым и становился ответом:

— Есть одно письмо, — произнёс он ровно. — Небольшое. Не твоё. И не к тебе. Но оно должно оказаться у Карнара. Ты ведь помнишь, как он выглядит?

Айман точно знал: после знаменательного чаепития Айрис, по всем законам безупречного ухаживания, получила от Лорда Хрюшки письмо и подарок. Открытку с геральдическим оттиском и серебряную ложечку «в память о совместном чае». Изящный жест, впрочем, Айман не удивился бы, если бы следующим подарком стал половник с вензелем, чтобы сразу обозначить место в доме и в пищевой цепочке.

— Если не ошибаюсь, отец и сын весьма схожи, — отметил он сухо. — С оговоркой: в сына, при сноровке, могут поместиться три отца. Два по весу и один по самодовольству. Ты ведь сегодня идёшь на приём к Менелдин?

— Да, дядя, — фраза легла официально. Айман едва заметно повёл плечом, микроскопической отдачей внутри, будто ткань на миг скрипнула по шву:

— Карнар тоже будет. У них с Менелдин старая связь: полузатёртая, но пока не разорванная. Он, разумеется, останется в тени, изображая наблюдателя, утомлённого жизнью, хотя на деле будет следить за всем, что формально его не касается. Удобная фигура. Нет ничего полезнее человека, искренне уверенного, что сам выбирает, куда смотреть, — Айман встал и подошёл ближе. Письмо лежало у него в пальцах свободно, опасно легко: его можно было передать, уронить или подбросить в огонь — в зависимости от того, как решит он. Айрис не шелохнулась. Только глаза следили за ним, ровно, почти отстранённо. — Задача простая, — сказал он негромко. — Сделай так, чтобы он нашёл. Не от тебя. Ни намёка на твоё участие. Пусть будет уверен, что перехватил чужое, вмешался туда, куда не следовало. Чтобы рука уже схватила, а ум ещё не понял, что держит, — он смотрел расчётливо, с вниманием хирурга, оценивающего разрез. — Вложи в книгу. Между салфетками. В чужое письмо, которое он, может быть, отнимет у кого-нибудь другого. Ты умная, — произнёс Айман без оттенка похвалы. — Придумай сама. Главное, не выдай, что вообще знаешь.

Айрис протянула руку плавно, с идеальной грацией. Айман задержал её пальцы в своих. Не крепко, но достаточно, чтобы стало ясно: это точка контроля. Кожа к коже. Давление выверенное, без тепла, но неотвратимое. Он вложил свиток в её ладонь так, будто передавал ключ от двери, которую лучше бы не открывать.

— Это не яд, — сказал он тихо, почти лениво, — но последствия могут быть не менее красивыми. Особенно если всё пойдёт по плану. Или едва-едва не по нему.

Айрис склонила голову, как учили в домах, где каждое движение оттачивают годами:

— Я всё поняла. Постараюсь.

Она уже повернулась, когда голос дяди, негромкий и точный, остановил её шаг:

— Если вдруг заметишь, что его заинтересовала не только бумага, пусть это будет не потому, что ты заигралась в свои маски. Мы продаём желание, не предлагая его. Запомни: работать нужно не лицом. Контекстом.

Айрис кивнула чуть медленнее, чем нужно. Чуть мягче. На полтона скромнее. Ровно настолько, чтобы запомниться, но не оказаться в центре.

***

Айрис стояла у колонны, чуть сгорбившись — с утончённой небрежностью, позволявшей весу шёлка и чужих взглядов казаться непосильным. Образ был выстроен точно: юная леди, едва выдерживающая напор звуков, запахов и титулов, развешанных по залу, словно ордена на теле престарелого героя. Она прижимала письмо к груди, чуть смяв край, чтобы зал сам додумал остальное. Любовное послание? Тайный поклонник? Предложение руки?

Пусть придумывают. Им это нужнее, чем ей.

Взгляд она не поднимала: испуганные глаза в пол убедительнее любой улыбки. Слеза под ресницей, лёгкая дрожь губы и вот уже весь зал готов записать её в нежные, ранимые, тонкие натуры. Плевать, что о присутствующих она сейчас думала примерно то же, что о надкушенных яблоках на пиршественных столах: красиво поданы, но гниль всё равно чувствуется.

Особенно если знать, кто смотрит.

Шаги ворвались в поле зрения:тяжёлые, гулкие, решительные. Перед ней вырос Талегон: золото, ленты, сюртук, в котором ткань капитулировала под весом плоти. Лицо румяное, обидно одутловатое. Виски блестели от пота, будто кто-то полил его из кувшина ради торжественности. Глаза маленькие, поросячьи, но блестящие от общей влажности организма. Он смотрел с выражением, которое сам, вероятно, считал благородным волнением. На деле это было что-то между «как поживает ваша тётушка» и «можно я попробую в вас вцепиться». Он, кажется, даже репетировал его перед зеркалом. Зеркало, надо думать, треснуло ещё на второй фразе.

— Леди Айрис, — выговорил он с торжеством, уместным при вручении медали или объявлении отставки, — как приятно вас видеть вновь. Надеюсь, сегодняшний день не утомил вас?

Айрис чуть склонила голову. Взгляд потупленный, скромный, на грани обморока. Она выдержала паузу, заставляющую собеседника первым засомневаться:

— Милорд, тут такое… Я… Простите, мне нужно немного воздуха, — голос дрожал, как тонкое стекло. Всё остальное было маской, отточенной до последней складки лифа. А внутри: «Только не тронь. Только не дыши рядом. Ещё вдох этой смеси пота, амбры и самодовольства и меня действительно вырвет на твой сюртук».

— Вы немного растеряны? — его голос тянулся пересахарившимся мёдом. Он склонился ближе: — Это естественно. Такие приёмы утомляют даже искушённых дам. Особенно когда приходится думать о вещах серьёзнее. О семейных владениях, например. Я слышал, в вашей провинции удивительно богатые россыпи. Отец уверял, что даже южные князья не могут похвастаться таким запасом золота.