Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 54 из 228

В их досье легло немало чужого. В том числе следы особенно деятельных агентов разведки и самого Аймана. Пара старых ошибок, несколько слишком заметных финансовых линий, несколько неудобных имён — всё это теперь надёжно переписывалось под фамилию Менелдин. Победа не была полной, зато имела правильный вкус: густой, терпкий, с примесью чужой крови и хорошей бухгалтерии.

В боковом коридоре из тени вынырнул один из писцов, вернее, из тех, кто числился писцом, а на деле писал чужими чернилами и в нужные уши:

— Вы от канцлера, господин? — прошептал он. — В «Ночной звезде» сегодня новая партия работников. Один из них, как говорят, может понравиться… начальству.

Айман задержал взгляд на собеседнике чуть дольше обычного. Этого хватило: услышал, понял, уже принял решение. А теперь исчезни. Писец склонил голову, но промедлил:

— Там ещё список. Мотыль советует обратить внимание на пару зиратских танцовщиц. Говорит, у них редкое сочетание пластики и гибкости взглядов. Кажется, ваша племянница могла бы дать им рекомендацию.

Фраза была подана так вежливо, что оскорбиться означало признать, что понял. Айман прошёл дальше без единого слова.

В собственный кабинет он вошёл так же тихо. Комната не требовала внимания: всё в ней жило по ритму хозяина. Поэтому письмо, лежавшее на самом краю стола, бросалось в глаза сразу. На конверте тонкий рисунок ириса, выведенный акварельной, почти трепетной линией. Мотыль, конечно, выбрал его не случайно. Цветок, чьи лепестки, по его словам, «напоминают либо детскую акварель, либо то, что видно только в самых доверительных позах». Вызов был подан с претензией на изящество: достаточно красиво, чтобы впечатлить, и достаточно развратно, чтобы никто не подумал о ботанике.

Айман отметил почерк, стиль, контур. Мотыль ничего не делал просто так. Если сунул это под дверь, значит, страхуется. Мелкий подонок, под каждым жестом которого лежат три отступных, и каждое подписано чужой рукой. Таких не направляют. Таких терпят до момента, когда становится скучно. Письмо он раскрыл на весу, небрежно и точно. Взгляд скользнул по строкам быстро, но без спешки: строки сами по себе имели меньше значения, чем их расположение.

Начали.

Кузен Айрис, Таргон. Чистота, достойная витрины. Пустота, вычищенная до хрустящей белизны. Именно в таких бессодержательностях обычно прячут самое интересное. Айрис и Таргон между собой почти не сообщались, зато оба ревностно переписывались с некой вдовой Ассэ. Прекрасной, между прочим, женщиной. Умершей, правда, два года назад в узкой кровати, под восклицания соседей о её благонравии и своевременном уходе.

Айман даже уважительно кивнул: не всякий мертвец способен продолжать такую активную экономическую жизнь. По отчёту вдова Ассэ демонстрировала деловую хватку, до которой половина живых чиновников не дорастёт даже к смертному одру. Живым бы такую дисциплину. Мёртвым — такие счета.

Финансовый портрет покойницы напоминал икону, щедро приукрашенную золотом. Женщины, существовавшие только в документах. Товар, которого никогда не было, каким-то чудом «реализовывался» с надбавкой за моральную добродетель. Выручка стекалась на счёт, владелец которого оставался загадкой, но направление угадывалось легко: пахло восточными сладостями, чужими портами и очень аккуратной ложью.

Айман отложил первую часть отчёта, позволив себе паузу для фиксации такта.

Девочка работала старательно. Но в её ритме слышалась взрослая рука. Кузен помогал, это видно. Однако почерк схемы был слишком уверенный для юной импровизации. Наученная. Выстроенная. Он провёл пальцем по краю бумаги, вспоминая, как Марилин когда-то с лёгкостью задавала вопросы о налогах, фиктивных регистрациях и тонкостях оборота. Всё в форме светской болтовни, настолько лёгкой, что именно это и выдавало серьёзность.

«Уверенность начинается с умения не задавать лишних вопросов», — фраза была произнесена когда-то вполголоса, но такие фразы дольше всего гниют в памяти. Счета начинала ещё мать Айрис. Упрямая, шумная и, к несчастью многих, наблюдательная свояченица. Архив несостоявшихся амбиций, аккуратно упакованный в семейное наследие.

Айман коротко усмехнулся. Любопытная семейка ему досталась: каждый строил маленькую империю, и каждая по традиции рушилась. Хорошо хоть руины ложились в его фундамент. Он вернулся к письму.

Зиратские женщины, привезённые Марилин почти нелегально, под угрозой королевских санкций за связи с Востоком, задержались в доме четыре года. Не наложницы. Наставницы. Их имена упоминались открыто, а назначение не оставляло пространства для благородных недоразумений: пластика, танец, управление вниманием, искусство разговора, искусство молчания. Всё то, что приличные дома обычно называют «изяществом», чтобы не произносить честное слово «оружие».

Почерк писца был аккуратен, но стиль почти восторженный. Ещё немного, и завитки букв скатились бы в жеманную похоть.

Айман не улыбнулся. Но внутри поднялась волна, то ли брезгливости, то ли смешного узнавания. Конечно, это была не дочь. Это была инвестиция. Долгосрочная. Завёрнутая в добродетель, кружево и удобную легенду о материнской заботе. У женщин вроде Марилин не бывает детей. Бывают проекты, приправленные честолюбием. Инструменты, на которых они мстят собственным провалам. Если не получилось у матери, получится у ребёнка, амбиции подаются вместе с молоком, а потом все делают вид, будто это воспитание.

Айман дочитал до конца и остался в кресле. Несколько секунд смотрел в пустоту, где пересекались интересы, деньги, страхи и чужая родословная. Потом выдохнул. Почти с признанием.

Он провёл тыльной стороной пальцев по столу, легко, почти рассеянно. Глаза уже видели образ, собранный из строк: расчётливый, умный, ещё не закалённый, но с несомненной хваткой. Обучение слышно. Поддержка видна. Но манера, выбор ходов, расстановка фигур — уже её.

Айрис. Дочка Марилин, да. И это было куда интереснее. Айман произнёс чуть тише обычного:

— Да ты ж моя милая змейка.

Нежность в словах прозвучала неожиданно даже для него. Перед ним была не просто девочка. Это был игрок, которому впервые дали карты и который уже успел спрятать пару в рукав, не без помощи, но с собственным вкусом к риску.

Такая могла стать опасной.