Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 47 из 228

Марилен вздрогнула от счастья. Она услышала то, что ждала двенадцать лет, и, как всякий отчаявшийся человек, не стала проверять адрес.

— Да… я твоя, — прошептала она, цепляясь за него. — Всегда твоя.

Слова прошли мимо. Он уже слышал другое: не её голос, не её дыхание, а тишину за стеной. Там, у лестницы, ведущей к покоям Айрис, будто скрипнула половица. Или дрогнул воздух. Или его воображение, предательски услужливое, решило поднести господину ещё одну рюмку яда.

Хватило.

Вместо мягкой, знакомой плоти под ним тугая, напряжённая тишина Айрис. Как вместо покорных, жадно обхватывающих его ног — её колени, которые она сначала сжимает, а потом медленно разводит. Как вместо этих всхлипов — короткий, сдержанный вздох сквозь зубы, когда он войдёт в неё впервые. Как она попытается сохранить лицо даже тогда, когда он будет брать её глубоко, медленно, заставляя её тело признать, что она уже давно поняла умом.

Он представил, как её пальцы впиваются ему в спину от злости на саму себя за то, что ей это нравится. Как она смотрит на него снизу вверх с холодным, почти научным интересом.

Эта мысль ударила его, как разряд.

Он вонзился в Марилен особенно резко, до самого конца, и кончил с глухим, злым рыком — без радости, почти с отвращением к самому себе. Облегчение было тёмным, стыдным, похожим на признание под пыткой.

Марилен задрожала под ним в собственном, запоздалом оргазме, всхлипывая его имя и целуя всё, до чего могла дотянуться. Она сияла. Айман же лежал на ней, тяжело дыша, и чувствовал только одно: пустоту и нарастающую, холодную ярость.

Всё, что держалось на контроле, на расчетливом холоде, на привычке подчинять себе даже собственную кровь, сорвалось в один короткий, некрасивый миг. Он не назвал имени. Не позволил себе. Тело оказалось менее воспитанным, чем язык, зато куда честнее. Завершение ударило резко, без радости, с тёмным, стыдным облегчением, похожим не на удовольствие, а на признание под пыткой.

Он замер, не сразу убирая руки. Марилен под ним ещё дышала счастьем. Айман уже нет. В нём оставалась только пустота после подмены и ясное, омерзительное знание: он использовал жену как дверь, через которую хотел войти в другую комнату.

И дверь, разумеется, решила, что её любят.

— Я знала, — выдохнула Марилен, поворачивая к нему лицо. В глазах у неё было столько благодарности, что это почти требовало отдельного траура. — Я знала, что ты мой. Ты всегда возвращаешься. Даже когда злишься. Даже когда делаешь вид, что я тебе не нужна.

Вот теперь стало действительно невыносимо.

Айман отстранился резко, словно её слова оставили на коже ожог. Марилен попыталась удержать его за запястье, но он уже застёгивал рубашку. Пуговица, манжета, ворот — маленькая казнь хаоса по всем правилам хорошего тона. Он приводил себя в порядок, будто от ровности складок зависело, можно ли считать случившееся несостоявшимся.

На неё он больше не смотрел. И потому не увидел, как надежда на её лице сперва растерялась, потом поспешно притворилась терпением. Марилен умела ждать. Это было её главное достоинство и главный порок, если считать пороком способность годами стоять у закрытой двери и благодарить за сквозняк.

Айман вышел без слова. Дверь закрылась мягко, почти деликатно. Приличный дом обязан уметь скрывать неприличные движения своих хозяев, иначе зачем вообще нужны толстые стены, слуги и наследственная знать.

***

В коридоре было тихо. Дом спал странным сном богатых домов, где каждый знает больше, чем положено, и потому делает вид, что стены глухие. Айрис прошла к спальне Марилен и остановилась у двери. Не прислонилась. Не подслушивала вульгарно. Просто оказалась там, где могла убедиться: её расчёт сработал.

Звуки были слишком явными, чтобы оставить простор для благородных толкований. Марилен старалась. Очень. В этом старании слышалось всё её замужество: надежда, унижение, восторг от крошек, отчаянное желание считать подачку пиром. Айрис слушала недолго. Ей не нужна была подробность. Подробность вообще редко украшает чужой позор, если только ты не следователь, врач или бабка Калнартирион на семейном ужине.

Сначала ей было смешно. Потом — нет.

Он ушёл к Марилен.

Не потому что хотел её. Не потому, что любил. Даже не потому, что слаб. Он ушёл туда, где всё разрешено заранее. Где можно коснуться, взять, замолчать, уйти, и мир услужливо назовёт это супружеским правом. К женщине, которая примет любое его движение за возвращение. К живой ширме, к законной подмене, к безопасному телу, на котором можно пережить желание к другой.

Айрис медленно опустила взгляд. Улыбка осталась, но внутри коротко и неприятно кольнуло. Укол собственности, которую ей никто не давал, и именно поэтому он раздражал сильнее. Он смотрел на неё. Думал о ней. Сорвался из-за неё.

И всё равно ушёл к жене.

Айрис отступила от двери. Лицо её снова стало благонравным, мягким, почти сочувственным. Воспитанная племянница, достойная девушка, украшение дома, маленькая жертва больших семейных решений. Прелесть, если смотреть издалека и желательно при плохом освещении.

В зрачках дрогнула тень. Живая, точная, уже не совсем весёлая.

Лицемер.

***

Через пару дней Айман вошёл на ужин позже, чем стоило: задержался в рабочем кабинете. Письмо с ориентировкой на принца Альмироса дошло до Нимбраса быстро и попало прямо к Валмиросу, лорду-протектору Юга. Формулировка «изъять всё» оказалась настолько правильной, чтобы старая кровь взвилась: централизация, по их ощущениям, уже лично пришла мерить порты казённой линейкой. Этого хватало, чтобы считать шаг выигранным.

Марилен сидела за столом с оживлением, которое у неё бывало от удовольствия слушать себя. Она рассказывала о чаепитии у главы Тайной Стражи с привычным подтекстом: «а у нас, как всегда, не то»:

— И ты бы видела, Мариэн, — говорила она, раскладывая салфетку. — Серебро, печенье в форме роз, масло в лепестках. Всё будто для коронации. А ведь это был всего лишь чай. Не то что у нас, конечно… — взгляд её скользнул по собственному столу, где от скромности страдали разве что слова. — У нас всё скромнее.

Мариэн кивала без сопротивления. В её жестах читалось то вежливое «да, мама», которое после сотого повторения становится семейной повинностью. Она уже была готова слушать хоть преподавателя арифметики.